меня и на мгновение прикрыл глаза, как бы соглашаясь, примиряясь с тем, что происходило в соседней комнате.
– Привет, Пуаро! – Я присела на корточки. – Говорят, ты скоро поедешь в большой город. Можно тебя обнять на прощание?
Колька отпустил бульдога, и я прижала Пуаро к себе. Почувствовала легкое покалывание короткой шерсти и быстрый стук маленького сердца.
Когда уедет Пуаро, от нее у меня не останется ничего – ни фотографии, ни какой-то памятной вещи, только красивые росчерки в тетрадях. Она просила не грустить о вещах, но ведь и ей самой нужны были вещи-воспоминания: старинная ваза, шкатулка, фотоаппарат и фотография семьи под большим зонтом. Так отчаянно хотелось сохранить хоть что-то, чтобы не расставаться вот так, насовсем.
Колька бережно погладил Пуаро по спине и улыбнулся.
Пуаро поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом.
Глава 17
Пустота
Несколько раз на большой перемене я обнаруживала себя на пороге пустого, пронизанного холодом класса. Уборщица Галя оставляла окно открытым, словно хотела выветрить оттуда призрак Ирины Борисовны. От розового запаха духов и правда уже почти не осталось следа.
На доске – белые разводы от мела, засохшая, сморщенная тряпка. Это еще она вытирала или здесь уже был другой учитель, другой урок?
Другой урок! Они должны были закрыть класс, оставить все на своих местах и не трогать. И хотя я знала, что в шкафу не висит ее пальто, не стоят зимние сапоги, можно было притвориться, чтобы не так страшно было стоять в этом молчаливом, брошенном на ветру классе, что какие-то ее вещи все еще здесь. Но даже чашки, из которой она пила на перемене кофе, нигде не было видно.
Запечатленная темными красками Вера Варламова смотрела с портрета так, словно отчаянно хотела что-то сказать и сердилась оттого, что не разнять нарисованных губ.
Конечно, она все понимала. У нее-то был свой музей, куда люди приходили, чтобы помнить. А у Ирины Борисовны? Только тот, что будет у меня в голове.
Я чувствовала себя глухой. Казалось, я должна была слышать ее голос, но не слышала. Какой музей она придумала? Успела ли? Никогда не узнать. Она словно вышла из класса на полуслове, дав мне задание, которое никогда не проверит.
«Элегия» и Марина Ц. тоже все понимали. Говорить ни с кем не хотелось, но и сидеть в тишине было похоже на пытку. Пальцы сами собой бродили по ре-минору, но к мелодии я не прислушивалась. Случайно могла взглянуть на часы и узнать, что прошло полтора часа. Бабушка с дедушкой мне не мешали.
Я убирала руки и долго слушала, как угольком догорает звук, задержанный педалью. Угасающий, тихий, прозрачный – в нем слышалось что-то потустороннее. Моя учительница музыки называла это «шлейфом». Но это был призрак. Призрак отзвучавшей мелодии, которую уже не вернуть. Даже если сыграть заново, все равно это будет уже другая мелодия. Я не отпускала педаль до тех пор, пока призрак окончательно не растворялся в тишине.
Звуки уходят легко, не то что чувства. Кажется, что некоторые чувства никогда не отболят. Куда же звуки попадают после смерти? Исчезают, не оставив следа? Или кто-то где-то просто держит их в охапке – чей-то смех, чью-то песню, чьи-то слова? Хранит до лучших времен?
Отыграли спектакль. В последние дни он висел надо мной, как тяжкая обязанность. Нехорошо было играть смешное в такое время, и я поймала себя на том, что притворяюсь, будто она сидит в дальнем ряду, просто ее не видно.
Но самым трудным оказалось сыграть несмешное.
– «Смерть, должно быть, прекрасна, – в тишине замершего зала произнес призрак Кентервильский. – Как хорошо, наверное, лежать в мягкой темной земле и чувствовать, как над головой у тебя колышется трава. Не знать ни вчера, ни завтра. Забыть о времени, простить жизни ее зло и обрести полный покой».
«Нет! – противилось все внутри меня. Не хорошо, не прекрасно!» Горло сдавило, губы задрожали. По сценарию Вирджиния и должна была здесь заплакать, но все понимали, что я не играю. Сережа дал мне отдышаться и держал паузу гораздо дольше, чем полагалось.
Они все пришли на спектакль – мама, папа, бабушка и дедушка. Даже Петя. Все сорок пять минут он то ли спал, то ли просто тихо сидел у мамы на руках и сосал соску. После спектакля родители забрали меня на несколько дней к себе. Бабушка им обо всем рассказала: и о минорных часах за пианино, и о том, что я стала плохо спать, и о головных болях, хотя это были никакие не боли, а просто как будто давило в затылок.
Дома они все пытались меня накормить и разговорить. Мама вспоминала, как умер ее дедушка, когда ей было девять лет. Они гуляли в парке, был красивый осенний день, лужайки еще зеленели, а деревья уже успели пожелтеть. Дедушка вдруг осел, прилег на траву как бы передохнуть и (как мама поняла спустя годы) изо всех сил держался, улыбался сквозь острую боль, чтобы ее не пугать.
А папа, наоборот, ничего такого не вспоминал и даже делал маме какие-то знаки глазами. Он все восхищался нашим спектаклем и рассказывал, как в школе ходил в театральный кружок, но ему всегда давали скучных положительных героев, а он хотел злодеев. Злодеев зрители любили, а на положительных не обращали внимания.
Петю в эти дни я видела мало. Его как будто нарочно от меня прятали – то укладывали спать, то оставляли возиться с игрушками на ковре или смотреть мультики. Когда он начинал капризничать, мама виновато мне улыбалась и уносила его в другую комнату.
Как-то днем он никак не хотел укачиваться, все хныкал и куксился. Я заглянула в комнату. Мама ходила с ним от кровати до окна и напряженным голосом на мотив колыбельной просила потерпеть и не расстраиваться.
– Это зубки режутся, обычно-то он не плаксивый, – извиняющимся голосом сказала мама.
Мы присели на кровать, и я погладила Петю по голове. Голова оказалась горячая, на лбу выступила испарина.
– Это точно зубы? По-моему, у него температура.
– Да, есть немного – это от боли. У тебя тоже так было, только ты еще жалобно поскуливала и хмурила бровки. – Мама забавно изобразила.
– Можно мне? – попросила я.
И она, едва скрывая удивление, передала мне брата.
Сердце у него стучало очень быстро. Он сразу же уцепился кулачком за мой свитер, как будто испугался, что я его уроню, я ведь и правда
