Россия решительно не в состоянии содержать теперь такую армию, какую имела она до войны.
Потом, нужны сбережения и по другим частям управления, кроме лишь таких, на которые не нужно жалеть денег, собственно потому, что издержки на них ведут к подъему народного благосостояния; к таким расходам Абаза относит издержки на училища и школы, на устройство судебной части и на пути сообщения. При строгом соблюдении экономии в государственных расходах, по мнению Александра Агеевича, необходимо всячески поощрять трудолюбие и бережливость частных лиц – главные источники народного богатства. Речь Абазы, изложенная мною наскоро и в самых общих чертах, но в действительности весьма обдуманная и подробная, произвела в совете очень благоприятное впечатление.
1881 год
3 января
Великий князь после сегодняшнего моего доклада завел речь о газетных статьях, передающих по слухам суть речи Абазы о финансовых его видах и изъявляющих при этом сожаление о непубличности заседаний Государственного совета. Выразив и с своей стороны сочувствие этой мысли, великий князь спросил меня, что я об ней думаю. Я сказал, что, к крайнему сожалению, не могу разделять взглядов его высочества. Публичность суждений имеет, конечно, много за себя; но в отношении к нашему совету едва ли оно применимо.
Совет так беден силами, что открытие для публики дверей его совершенно уронит это высшее у нас учреждение в мнении общества. Теперь хотя и порицают нас иногда за то или другое законоположение, но вообще имеются все-таки весьма высокие понятия о Государственном совете. В сущности, дела рассматриваются у нас – насколько возможно для людей преимущественно кабинетных – очень основательно, а читая наши отчеты и мотивированные мнения совета, можно предположить, что в совете сидят чуть не Солоны[254]. При публичности заседаний иллюзия совершенно исчезнет, а это было бы, конечно, нежелательно. Далее, непривычка говорить публично и опасение сказать что-либо такое, что могло бы быть подхвачено и осмеиваемо в печати, наверное удержит от участия в суждениях многих наших старичков, познания и опытность которых теперь иногда полезны. В результате бы оказалось, что говорило бы всего пять-шесть человек (например: Абаза, Сольский, Милютин, Урусов, Головнин, Победоносцев, Грот), т. е. лица, большею частью занимающие министерские должности. Для авторитета Государственного совета, который должен обсуждать представления министров, это невыгодно.
Великий князь возразил, что хотя отчасти я прав, но упускаю из виду, что публичность заседаний побудила бы членов к более тщательному изучению дел и к всесторонней предварительной разработке заявляемых замечаний. Я позволил себе выразить сомнение в безусловной справедливости этого возражения. «Действительно, – сказал я, – можно ожидать особого усердия со стороны некоторых членов, представляющихся не более как самоуверенными посредственностями, но что выиграем мы от их болтовни? При настоящем порядке о наивности этих господ мы иногда посмеемся между собою, а затем они пропадают бесследно, в случае же открытия советской залы для публики и печати наивности эти будут разноситься по всей России. Наконец, некоторые из членов пожелают, пожалуй, рисоваться перед публикой… тогда будет беда совершенно иного рода».
Хотя великого князя слова мои несколько коробили и он не сдался официально, но, кажется, убедился моими соображениями или, по крайней мере, поколебался в совершенной правильности первоначального своего взгляда. Разговор наш его высочество заключил тем, что нужно бы дать ход записке об учреждении при совете совещательных собраний гласных, о чем он, при первом удобном случае, переговорит с Лорис-Меликовым. Кстати, запиской этой великий князь очень доволен. <..>
12 января
Граф П. А. Шувалов, с которым я давно не видался по случаю его отъезда на праздники в Москву, выразил мне сегодня сочувствие назначению членами Государственного совета Любощинского и Ковалевского, которых он считает людьми умными и полезными. «А знаете ли, – прибавил он, – что было время, когда Любощинский висел на волоске? В 1866 г. государь был очень недоволен прениями петербургского земского собрания, в которых принимал участие и Любощинский. Его величество, будучи рассержен, хотел уволить его от службы. Тогда я доложил, что этого сделать нельзя, так как Любощинский – сенатор Кассационного департамента, а потому пользуется правом несменяемости наравне со всеми членами новых судебных мест. Государя это чрезвычайно поразило, и он сначала не хотел мне верить. Оказалось, что в свое время вопрос о несменяемости не был в точности разъяснен его величеству. Государь предполагал, что новый закон будет ограждать судей только от произвола министра, но ничуть не ограничит собственных его прав. Когда истинное значение закона было вполне разъяснено, государь приказал оставить без последствий первоначальное его намерение об увольнении Любощинского».
13 января
Сольский сообщил мне, что Лорис, вследствие неоднократных разговоров с великим князем о желательности призыва в Государственный совет гласных от земств и городов, советовался с ним о том, как бы лучше и осторожнее привести эту мысль в исполнение. Предложить ее в том же виде, как предположено в нашей записке, Лорис боялся, потому что цесаревич, не далее как в прошлом году, был против проекта великого князя. Ввиду этого он намерен, кажется, не предлагая теперь никакого постоянного учреждения при Государственном совете, просить о призыве депутатов от земств и городов в редакционную комиссию, на которую будет возложено предварительное рассмотрение законодательных предположений, имеющих быть составленными по окончании сенаторских ревизий. Может быть, он и прав, хотя это не совсем то, что нами предполагалось, но все же лучше сделать шаг вперед, чем вовсе его не делать. Сольский сообщал мне еще несколько интересных вещей.
Граф П. А. Шувалов, говоря с ним о Лорисе, сказал, что, по его мнению, Лорис ведет дело хорошо и что до сих пор им не сделано ни одной ошибки. Другое. В конце декабря Сольский был приглашен к государю обедать. Княгиня Юрьевская вела себя совершенно естественно, говорила о предметах простых и не вдавалась в какие-либо глубокомысленные суждения. Государь, по-видимому, очень занят ею и наблюдает за тем, как держит она себя и как обращаются с нею другие. Зовет она государя – Сашей. По случаю приглашения нужно было сделать визит княгине Юрьевской. Между министрами, удостоившимися приглашения, возник вопрос: как ехать к ней, т. е. в каком платье: в сюртуке ли, как к частному лицу, или в мундире, как представляются особам императорского дома. Из этого сомнения выручил князь С. Н. Урусов, присоветовавший ехать прямо из Комитета министров, в заседание которого ездят в мундирном фраке.
Затем, по случаю Нового года, возник другой вопрос: нужно ли в первый день праздника расписаться у княгини. Валуев предложил министрам обращаться к нему, посоветоваться об этом в Комитете и поступать однообразно.
На деле он поступил иначе: в Комитете об этом не было и
