КГБ, о том, что я под надзором недреманного ока и в любую секунду меня могут взять повторно.
Она восприняла мой рассказ совершенно спокойно, даже улыбнулась и ответила: «Половина моих друзей Там – кивком в сторону Лубянки, – побывало. Давайте попробуем».
Тогда я сказал, что вообще не собираюсь заниматься наукой, не буду защищаться, и мне интересно и важно писать самому. Она снова улыбнулась: «Ну и не надо, у вас три года в Москве появятся, чтобы просто жить нормально».
Через полтора года меня выгнали из аспирантуры за отказ сдавать кандминимум по диамату – я требовал свободный экзамен по философии, писал письма министрам, обещая скорое падение коммунистической идеи и т. д. Кончилось тем, что, когда из аспирантуры я ушел, из общежития меня выселили, и я оказался зимой в Москве без жилья.
Мариэтта Омаровна во всех моих безумных действиях поддерживала меня, и когда еще в 1987 году я решил писать диссертацию по теме «Русская революция в поэтике акмеизма», Чудакова, как мой научный руководитель, бросилась в бой и на Ученом Совете защищала мою концепцию. Через год боев с противниками этой темы тему, к нашему удивлению, утвердили. Это была первая в СССР официально разрешенная диссертация по акмеизму. И роль Мариэтты Омаровны в ее утверждении была чрезвычайно высока. Надо сказать, что при этом высоком тонусе сопротивления лжи советской идеологии Мариэтта Омаровна не была конъюнктурна в политическом смысле, а в самом высоком смысле была именно ученым, анализирующим, думающим, сомневающимся. Когда я предлагал ей всякие завиральные философско-богословские идеи, она всегда скромно говорила: «Саша, я историк литературы. Это не ко мне».
Но, возвращаясь к зиме 1988 года, – мне негде было жить, и я устроился сторожем в Строительном банке на Тверской, в двух шагах от Литературного института. Там же я работал, питался и спал. И Мариэтта Омаровна стала приглашать меня к себе – на Миклухо- Маклая, подкармливала, поила чаем. Помню, как ночами, когда я сидел за столиком вахтера в банке, она звонила на мой пост или предлагала перезвонить ей, и мы вели ночные беседы обо всем. Литературе, жизни, как лечить кашель. Она относилась ко мне очень заботливо, всегда интересовалась моим здоровьем. И эта очень волевая, очень сильная женщина открылась мне совсем другой стороной – теплым участием в моей жизни. Надежностью, порядочностью.
Она подарила мне несколько замечательных людей – в Киеве я познакомился с ее подачи и по ее инициативе с Мироном Семеновичем Петровским, с семьей Букреевых (она всех киевлян знала по работе над Булгаковым). И тут снова проявилась ее щедрость любые мои просьбы связать с кем-то из нужных по работе людей – и она давала координаты.
Тименчик, Фрейдин, Левин, Чертков – я звонил им и ссылался на Чудакову. И всегда (почти всегда) был принят и получал ценную и нужную информацию.
Когда в 90-е я стал преподавать в школе, я всегда обращался за помощью к ней. Составлял письма о защите литературы, о новых программах, о смене учебников присылал ей. Она читала, делала правку и подписывала. И я всегда чувствовал этот надежный тыл крупного ученого, уже тогда и общественной фигуры – и знал, что она не откажет в помощи, если речь будет идти о чем-то важном и существенном.
Несколько лет назад я столкнулся с ней в «Мемориале», она презентовала свою книгу, я ей подарил свою и написал на обложке – «От бывшего аспиранта».
Она мне ответила в духе своего любимого писателя: «Саша, бывших аспирантов не бывает».
Спасибо Вам, Мариэтта Омаровна – за все Ваши уроки, за Вашу честность и стойкость. Спасибо и простите, если я многого не успел сказать Вам при жизни.
<Добавление>
После того, как Чудакова пригласила меня в аспирантуру, я уехал в Киев, где должен был взять направление от украинского Союза писателей.
И отзыв о моих научных работах.
Со всем этим пакетом и вступительной работой «Поэт и государство» я приехал снова в Москву, в родной институт.
В начале своей работы о Мандельштаме я предлагал сделать 27 декабря днем памяти всех убиенных советской властью.
Чудакова прочитала, хмыкнула, но ничего не сказала. Мы шли ва-банк.
Первый же вступительный экзамен в аспирантуру – история КПСС – мог стать для меня и последним.
Принимал его наш парторг, Мальков. Бывший военный прокурор, посланный на новую работу партией укреплять шатающуюся в литературной среде дисциплину.
Мальков знал, что я злостный антисоветчик, думаю, знал и про то, что меня таскали на Лубянку и я отказался быть осведомителем, понятно, что такого нестойкого враждебного кадра пропускать в аспирантуру было нельзя.
Кроме этого, когда я институт заканчивал – я уже сталкивался с ним и сдавал ему зачет по советскому праву, и когда вытащил билет с вопросом о советской Конституции, ответил, что не могу говорить о конституции в тоталитарной стране, поскольку все равно ее положения не выполняются. После этого заявления, сделанного мною вслух прямо на кафедре марксизма- ленинизма, Мальков увел меня со второго этажа на первый и заперся со мной в учебной части.
Там мы весьма долго беседовали (о чем – тема отдельной главки), но в конце он пожал мне руку и сказал, что врагов (меня) нужно знать в лицо.
И вот я вошел в кабинет, за длинным столом восседал с одной стороны Мальков с другой стоял стул для испытуемого.
Проректор, Е.Ю. Сидоров, сидел за другим столом, стоящим перпендикулярно основному длинному – буквой то ли Г, то ли Т. Рядом с ним находилась Мариэтта Омаровна. Она пришла, как я понял, поддержать меня, зная более или менее ситуацию и понимая, что меня будут валить.
Я обычно, когда готовился к экзаменам, просто выучивал тексты, которые было нельзя понять, – а к таким относились все учебники по отсутствующей дисциплине – истории то ли КПСС, то ли ВКП(б), то ли марксистско-ленинской философии, – наизусть.
У меня была фотографическая память, я запоминал даже цифры удоя в колхозах пути коммунизма и партийных зорь, и цифры выплавки стали.
Когда-то в школе из-за этой особенности памяти я чуть не остался на второй год – меня заподозрили в списывании на экзамене по географии – я в своем ответе написал точное количество серых почтовых голубей в ГДР…
И вот я взял билет, оба вопроса я знал по памяти, и я их быстро и складно произнес.
Мальков спросил, какое количество стали планировали выплавить в первый год пятилетки по решениям ХХV съезда КПСС – я ответил точно.
Он поднял брови
