«шестидесятник», оказался чужаком в министерской среде вообще и в новой компании министров в частности. Они с Абазой составили бы превосходный тандем, где товарищ министра мог бы разрабатывать программы и проекты, а министр Абаза со свойственными ему умом и энергией осуществлять их, умело отстаивая в Государственном совете и Комитете министров. Интеллигентному Бунге, лишенному бойцовских качеств, пришлось на посту министра финансов очень трудно, тем более что он вскоре стал объектом нападок прессы, вернее, М. Н. Каткова, который справедливо усматривал в нем нечто чужеродное новому курсу – так сказать, обломок либерализма предшествовавшего времени. (Чем плох либерализм, его противники обычно не объясняли; достаточно было назвать это идеологическое направление «лжелиберализмом» – и становилось ясно, что оно недостойно серьезного рассмотрения.)
Процесс замены деятелей предыдущего царствования был очень быстрым, сопровождавшимся выдвижением «истинно русских людей», по терминологии самого императора, ибо к таковым именно он, чистокровный немец по происхождению, причислял и себя. Сохранилось трогательное его заявление об этом. Иногда получалось так, что среди «истинно русских» встречались люди, еще более русские, чем император, которые начинали критиковать его. И однажды в такой момент у него вырвалась жалоба: «Есть господа, которые думают, что они русские, и никто более. Уж не воображают ли они, что я немец или чухонец? Легко им с их балаганным патриотизмом, когда они ни за что не отвечают» 35. Тогда же был отрешен от должности, вернее, должностей, и многочисленных, великий князь Константин Николаевич, генерал-адмирал, председатель Государственного совета и Главного комитета об устройстве сельского состояния. Ему в категорической форме, правда, через посредников (Александр не хотел его даже видеть), было предложено уйти в отставку со всех постов. Константин Николаевич был один из немногих выдающихся членов императорской фамилии, чья государственная деятельность отмечена масштабностью, умом и постоянством. С 1865 года он возглавлял высшее законосовещательное учреждение страны – Государственный совет, через который шли все важнейшие законы, – и, отчасти благодаря своему положению брата императора, [он] умел поддерживать достойное положение и престиж этой формы власти. Как у председательствующего, у него были недостатки, отчасти связанные с тем же великокняжеским саном: резкость, несдержанность, высокомерие. И все же замена его в качестве председателя великим князем Михаилом Николаевичем (другим дядей императора) означала приход к руководству Государственным советом человека несведущего, не подготовленного к роли председателя коллегии, не интересующегося законодательством, предпочитающего военное поприще и сферу придворной жизни. Роль главы российского флота перешла к великому князю Алексею Александровичу, и это было проявлением начавшейся смены поколений у кормила государственной власти.
При Александре III самым близким к нему человеком из императорской фамилии оказался его брат великий князь Владимир Александрович. Дядья Александра, кроме Михаила Николаевича, с которым племянник тоже мало считался, были отодвинуты от власти и даже выдворены из Петербурга. Это означало, как и многое другое, неприятие политики, к которой те были причастны, и намерение ее трансформировать. Старшее поколение Романовых заметило и оценило это намерение довольно рано, и весьма интересно объяснило его для себя. Осенью 1882 года, собравшись как-то в Крыму, великие князья Константин и Михаил Николаевичи принялись рассуждать о «настоящем ненормальном положении дел», о «ломке» всего сделанного Александром II и в поисках причин этого казавшегося им странным явления пришли к выводу о чисто эмоциональных, в детстве коренящихся причинах: обидах Александра на свою обойденность родительским вниманием; «отсюда безотчетное желание переиначивать все существующее, хотя бы только для того, чтобы возвратиться к существовавшему когда-то и уже забытому» 36. И первыми естественными шагами к этому была перетасовка в рядах высшей бюрократии. Вслед за Константином Николаевичем не подошел под понятие «истинно русского» председатель Комитета министров П. А. Валуев, человек из стариннейшей русской фамилии, но зато западник по убеждениям и программе. В обидной для него форме получил отставку министр двора граф А. В. Адлерберг, замененный И. И. Воронцовым-Дашковым, с которым царь был на «ты». Начальником охраны монарха стал генерал П. А. Черевин, большой любитель выпить, что с точки зрения Александра III было несомненным достоинством, ибо он в лице своего главного охранника имел еще и прекрасного изобретательного собутыльника, поставлявшего своему государю сапоги, в которые входила большая фляжка с коньяком.
Процесс замещения министров и лиц министерского ранга был непростым и негладким, обнаруживая, что оппозиция и управление требуют от человека разных качеств. Назначенный одним из первых после воцарения Александра III петербургским градоначальником Н. М. Баранов, человек очень симпатичный императору по своей предшествующей борьбе с Морским министерством и великим князем Константином Николаевичем, оказался никуда не годным администратором и вскоре был убран подальше от Петербурга. Еще один «истинно русский» – Н.П. Игнатьев, проложивший путь к сердцу Александра в 1876 году своими панславистскими призывами, – был прогнан с поста министра внутренних дел, как только обнаружил свое намерение созвать – в полном соответствии со славянской доктриной – Земский собор. Но в конце концов на протяжении 1881–1882 годов новый монарх сформировал ядро своих ближайших сотрудников. Это были К. П. Победоносцев, обер-прокурор Синода, игравший – небывалый случай в истории России петербургского периода – роль премьер-министра, Д. А. Толстой, демонстративно возвращенный Александром к государственной деятельности, М. Н. Островский и И. Д. Делянов – не пользовавшиеся уважением своих коллег за пределами их круга. Об обстановке, сложившейся в это время, стоит сказать словами человека, которого не так часто цитируют, – служащего книжной лавки, где абонировалась и судачила о политике чиновная верхушка столицы, начавшая было во времена Лорис-Меликова выписывать из-за границы книги по конституционному праву. «События, последовавшие после цареубийства 1 марта 1881 г., и реакционное направление, которое взяло верх в русской государственной жизни в царствование Александра III, – писал С. Ф. Либрович, – заметно отразилось на беседах высоких сановников, бывавших в магазине Вольфа. Большинство из сановников – клиентов Вольфа – очутились не у дел; одни уехали, кто за границу, кто в деревню; другие, оставаясь в Петербурге в каком-нибудь почетном звании, перестали играть роль в государственной машине, а те, которые и при новом курсе сумели удержаться на посту, стали сдержаннее в своих разговорах. Вообще после оживленной поры бесед на политические темы в первые же месяцы после вступления на престол Александра III наступила пора какого-то уныния, молчания, страха. Даже высокопоставленные лица опасались сказать лишнее слово» 37.
Унынием, страхом, чувством безнадежности в обществе было отмечено начало правления этого императора, в зрелом возрасте восприявшего престол после длительного опыта активного наследничества. Что можно сказать о нем, единолично повелевавшем судьбами огромной страны, которая стояла на распутье? Бесспорно, и характер страны, и особенность времени требовали от нового царя не просто качеств государственного
