дел до вашего приезда и очень рад тому, что сначала ваша телеграмма, а затем и доклад пришли вовремя и я не успел еще утвердить предположение Маклакова, так как вы знаете, что я не люблю изменять принятых решений».
Я доложил все, что происходило в Совете министров, передал мнение председателя Государственного совета и затем подробно развил всю недопустимость такой меры по существу и неизбежные осложнения с городом Москвой, из которых нельзя найти никакого исхода, кроме полного отступления впоследствии, что неизмеримо хуже для правительства, нежели даже продолжение внешнего ненормального положения — многократного неутверждения избранного городом кандидата, в котором есть, по крайней мере, одно — что правительственная власть не вышла из рамок законности. Государь все время слушал меня с видимым спокойствием, но отдельные, вставленные им замечания ясно указывали на то, что он был крайне недоволен всем происшедшим и моим отношением к вопросу.
Так, по поводу моего замечания, что весь Совет министров на моей стороне и председатель Государственного совета также разделяет этот взгляд, а ему государь, очевидно, не откажет в недостатке прямолинейности его взглядов, государь вставил: «Акимову следовало прямо сказать министру внутренних дел, что он считает его мысль вредной, и немедленно предупредить об этом меня, а он вместо того просто умывает руки, а теперь присоединяется к вашему „взгляду“».
Я не мог не разделить правильности такого замечания и только сказал, что, вероятно, государь не сомневается в точности моей передачи взгляда Акимова, на что последовал ответ: «Об этом нет речи, я слишком хорошо знаю вас, и даже когда я не согласен с вами, как в данном случае, я знаю, что вы никогда не допустите ни малейшей неточности в передаче чужого мнения».
В числе моих аргументов было, между прочим, замечание, что тотчас после Романовских торжеств, когда город Москва показал столько преданности государю, новое столкновение с городом лично монарха, а не правительства произведет самое тягостное впечатление и усугубит только и без того слишком большое количество горючего материала в нашей внутренней жизни, государь сказал мне: «Этого я совсем не боюсь, поворчат, побудируют, а потом привыкнут к правительственному городскому голове и будут даже довольны иметь такого осторожного и деликатного человека, как Штюрмер, тем более что он будет, разумеется, вне всяких партий, а каждый выборный голова приятен одним и совсем неприятен другим».
Во всех моих объяснениях я ни одним словом не обмолвился, что я не смогу оставаться председателем Совета, так как, зная государя, я понимал, что такой прием, примененный, например, Столыпиным в вопросе о западном земстве, имел самое вредное для покойного Столыпина значение. Я решил исчерпать все мои доводы по существу, и если только государь утвердит доклад Маклакова, то уже после этого — просить его об увольнении меня от обеих должностей.
Мой доклад сильно затянулся, государь начал, видимо, утомляться, дважды двери кабинета раскрывались, и так как я сидел спиной к ним, то не мог заметить, кто именно собирался войти, ясно было, однако, что его кто-то зовет, и тогда он, поднимаясь с места, протянул мне руку и сказал: «И вы устали с дороги, да и я сегодня что-то устал больше обыкновенного, дайте мне передумать все, что вы мне так ясно и подробно изложили, приезжайте завтра, ровно в 2 часа, я дам вам сколько хотите времени, тем более что у нас осталось переговорить еще о многом, и я даю вам слово, что не утвержу доклада о Штюрмере, не переговорив еще раз с вами. Я должен сказать вам, что этот вопрос был мною уже решен, когда я получил вашу телеграмму, но теперь, передумав обо всем во время вашего доклада, я начинаю колебаться, и мне кажется, что вы правы, но я не хочу отказаться сразу от того, что мне так нравилось. Не сердитесь на меня за такую отсрочку, недаром говорят, что утро вечера мудренее».
Мы вышли вместе из кабинета, прошли несколько шагов по длинному коридору, государь очень ласково простился со мною и ушел в помещение великих княжон. Наученный горьким опытом моего апрельского посещения 1912 года, за ужином у графа Фредерикса я не обмолвился ни одним словом о том, что было на докладе, и все время рассказывал о моей болезни в Риме, о пребывании в Париже, о берлинской встрече с германским императором. Министр двора, видимо, понял, что я избегаю чего-то, и после ужина провел меня до моей комнаты и спросил только: «А завтра вы скажете мне, как прошел ваш доклад, так как все мы с нетерпением ждем вашего рассказа и не понимаем многого из того, что здесь происходит. Государь как-то особенно избегает говорить о многом, что интересует всех, и когда я спросил его, правда ли, что Штюрмер будет назначен московским городским головою, то он мне ответил со странной улыбкой: „А вот вы спросите председателя Совета министров, когда он приедет сюда“». Я обещал рассказать все завтра, после моего вторичного доклада, но только одному графу Фредериксу, а не всем, кто собирается у него по вечерам.
Утро, избегая всякого рода встреч и расспросов, я провел в осмотре помещения команды пограничной стражи, завтракал один, с моим секретарем в гостинице, и ровно в 2 часа был на докладе.
Государь встретил меня гораздо приветливее, чем накануне, да и день был удивительно теплый, солнечный, а море расстилалось такое ровное, неподвижное, синее, что государь предложил сесть к маленькому столику у окна, сказав мне:
«Каждый раз, как приближается возвращение на север, у меня какое-то тягостное впечатление, что я не увижу более этой поразительной красоты вида, именно из моего окна, и мне не хочется потерять ни одной минуты».
Я не успел еще спросить о том, к какому решению пришел государь по самому острому вопросу вчерашнего доклада, как государь сам заговорил со мной.
«Я много думал вчера и сегодня; ни с кем я не говорил, — сказал он, — и советовался только со своей совестью, так как здесь нет никого, кто бы мог помочь мне разобраться в этом деле. И вот, взвесив все, что вы мне вчера сказали, я решился отказаться от того, что мне так нравилось сначала.
Я вижу, что вы правы, и нисколько не в претензии на то, что
