улице и ждала, нет ли случайно лишнего билетика. И вот утром исполнитель центральной роли сэра Роберта, Владимир Львович Ершов, говорит:
– Я играть не могу, у меня геморрой. Не спал всю ночь, боль жуткая, и я не могу ни сидеть, ни ходить, ни играть.
Ужас! Ужас!
– Володя, как?
– Нет, нет, мне никакие таблетки не помогают, оставьте меня, я могу только лежать.
– Володя, подожди, ты стоять можешь?
– Стоять могу.
– Говорить можешь?
– Могу.
– Володя, стой и говори – и больше ничего. Надо спасать спектакль.
– Ну что, я буду стоять, как монумент?
– Володя, эта аудитория лордов отродясь не видела и не увидит, поэтому они все примут за правду. Мы сделаем так: есть большой диван с высокой спинкой, а в других актах поставим кресло с высокой спинкой. Ты будешь стоять, держаться за эту спинку, мы заменим декорацию, опустим кулису, и это будут как бы апартаменты лорда. Ты сделаешь один шаг, выйдешь и сразу очутишься за спинкой дивана или за спинкой кресла. Надо уходить – один шаг, и ты уже за кулисами.
Одним словом, уговорили. Надели на него фрак или смокинг, не помню уж что, и спектакль начался. Прошел он великолепно. Володя выстоял, в антракте боялся лечь. Говорил: «А вдруг я не встану?»
А раньше ведь было четыре антракта, и все – на ногах!
Лето, сцена в цветах. Когда публика ушла после долгих-долгих аплодисментов, вся труппа вышла на сцену, весь технический персонал, прибежали актеры, не занятые в спектакле, – они были в гостинице, а тут все прибежали, потому что такой сенсационный случай. Володя стоял бледный, измученный, капли пота катились по его лицу, но глаза были счастливые: он выстоял. Пришла наша дирекция и стала его благодарить за то, что он спас престиж театра, обещала премию. Пришла дирекция львовского театра, сказала, что он спас феноменальный сбор, и тоже обещала премировать его. А потом вышел народный артист Борис Яковлевич Петкер, отличавшийся удивительным чувством юмора и на сцене, и в жизни, и сказал:
– Володя, ты совершил подвиг! Мы гордимся тобой!
Ершов отвечает:
– Что делать, такая профессия! Как это в опере поется: «Смейся, паяц, над разбитой любовью».
Но Петкер продолжал:
– Мы решили запечатлеть твой подвиг в стихотворной форме.
И с большим пафосом произнес:
– Пусть жертвенник потух, огонь еще пылает.
Пусть арфа сломана, аккорд еще звучит.
Пусть жопа треснула, Ершов еще играет!
Это только Петкер мог так сказать, и все покатились со смеху.
Было бы неправдой свести жизнь Степановой последних лет к ее прошлому, хотя богатство памяти – само по себе драгоценное состояние.
Во МХАТ она после ухода из театра ездила редко, только к парикмахеру, привести себя в порядок. Тогда в комнатку набегали актеры, помощники режиссеров, сотрудники дирекции, и она расспрашивала их: что, как, какие спектакли имеют успех? Она не могла забыть тех лет, когда по дороге на репетицию любила наблюдать, как по утрам у касс в проезде Художественного театра выстраиваются длинные-длинные очереди за билетами. Но помнила и пятидесятые, когда сборы упали, зритель ко МХАТу терял интерес.
Узнав, что в Москве началось увлечение инсценировками, вспомнила рассказ Качалова.
Рассказ Василия Ивановича Качалова
А я тебе никогда, Лина, не говорил о неосуществленной мечте Станиславского? Константин Сергеевич мечтал поставить «Войну и мир». И работал над этим, думал. Но все инсценировки, которые ему приносили, его не удовлетворяли. Он даже шел на то, чтобы разделить спектакль на два вечера, но ничего не получалось. Он очень горевал и говорил: «Сейчас у меня в театре такая труппа, которая и по актерскому своему мастерству, опыту и по человеческой значимости может воплотить толстовские образы». И называл такое распределение ролей: Безухов – Качалов, Элен – Тарасова, Кутузов – Москвин, старик Болконский – Подгорный, Андрей Болконский – Хмелев, Курагин – Ливанов, Долохов – Добронравов, Николай Ростов – Баталов. Владимир Иванович его спросил: «А кто же Наташа?» Он показал на тебя и сказал: «А вот она живая ходит».
– Я была счастлива от этого рассказа Качалова. Давно это было, в конце двадцатых или начале тридцатых годов, уже не помню, – заметила Ангелина Иосифовна; потом помолчала и добавила: – Сейчас Олег не поставит «Войну и мир», не с кем, да и болеет он очень!
То, что в театре стали поговаривать об уходе Ефремова в связи с болезнью, очень взволновало ее. Фамилии тех, кто может прийти на смену, не воспринимались ею: «Если Ефремов уйдет, надо менять название. Это уже совсем не МХАТ будет. У меня к Олегу много претензий, но он очень крупный человек, и он художник, а все эти… только актеры». И она презрительно усмехнулась.
А мне вспомнилось: когда я работал над книгой «А.И. Степанова – актриса Художественного театра», то обнаружил протокол № 24 заседания руководства МХАТа от 1 февраля 1966 года, в котором было выступление Степановой: «Если приглашать со стороны, то наиболее подходящей кандидатурой является Олег Ефремов. К тому же он знает современную молодежь».
– Давно это уже не мой театр, но МХАТ все равно во мне, – как-то сказала она и сразу изменила тему разговора.
Она умерла во сне 17 мая 2000 года. Меня не было в Москве. Когда мне позвонили и сообщили о ее смерти, я долго не мог прийти в себя. Знаю, что МХАТ в эти дни собирался на гастроли, хоронили ее очень поспешно. Не всем даже успели сообщить. В зале было мало народу. Ефремов открывал панихиду и горько плакал. После траурной церемонии он в театре больше не был. 24 мая – ровно через неделю после ее смерти – Ефремов умер.
Он волновался, как найти ей место на Новодевичьем кладбище, но Михаил Фадеев обнаружил в ящике тумбочки, стоящей у ее кровати, записку Ангелины Иосифовны. Она просила похоронить себя в могиле мужа. Фадеева она пережила на 44 года. Боль, связанная с ним, с его жизнью и смертью, была всегда глубоко спрятана внутри. Теперь они снова вместе на Новодевичьем кладбище, неподалеку от «вишневого сада», где покоятся ее друзья и коллеги по старому Художественному театру.
Она прожила свою длинную жизнь с невероятным достоинством, в ней все было значительно и общезначимо.
Еланская
Сегодняшнему поколению имя Клавдии Николаевны Еланской, соперницы знаменитой Тарасовой, мало что говорит. Почти девочкой пришла она во Вторую студию МХТ, Вл. И. Немирович-Данченко увидел ее в «Грозе» и написал В.В. Лужскому: «Очень уж зелена. Да еще Судаков перемудрил с нею.
