которого гениально играл Кторов. Хорошо, что этот спектакль снят на пленку Анатолием Эфросом (ставил его И. Раевский) и его часто показывают по телевидению.
МХАТ, его судьба, прошлое и настоящее не отпускали ее. Она очень волновалась перед столетним юбилеем, думала о нем, готовилась к нему, ездила к Славе Зайцеву: он выбрал ей платье. Она выглядела очень элегантной. На юбилее сидела на сцене за столиком с Софией Станиславовной Пилявской и молчала. Когда ей дали слово, она заговорила очень серьезно. Ее речь резко контрастировала с тем, что было до и после. Шутить и веселиться ей не хотелось. Сидя в кресле, она глядела в зал и не только вспоминала лица тех, с кем была прожита огромная жизнь, но и думала о будущем. Тон ее выступления наэлектризовал зрительный зал. Столетний юбилей МХАТа смотрела вся страна. Замысел повеселиться, как это делал когда-то Никита Балиев в «Летучей мыши», обернулся тривиальной пьянкой, почему-то происходящей на сцене. После выступления Степанова сразу уехала домой. Она была в подавленном состоянии и не скоро пришла в себя.
Радостью последних лет оставалась только книга ее переписки с Эрдманом. Через какое-то время она рассказала мне о своей встрече с ним спустя двадцать два года.
Рассказ четвертый
На всю жизнь у меня осталась боль за творческую, литературную судьбу Николая Робертовича. Судьбу, так блистательно начавшуюся и в дальнейшем лишившую его продолжения пути в драматургии, развития его крупного таланта сатирика. Осталась боль за его исковерканную жизнь, за сломанную творческую судьбу, за невозможность проявить себя правдиво в искусстве. Он живет у меня в памяти молодым, с неосуществленными творческими замыслами, с несбывшимися надеждами, лишенный того большого места в литературе, какое должен был бы занять его молодой многообещающий талант. Я всегда вспоминаю слова Чехова: «Нужно, чтобы все было стройно, кратко и обстоятельно». Оттого не люблю пустых разговоров и пустых лиц. Когда я думаю о Коле, мне хочется горько плакать. Отчего сейчас, в мои годы, душа скорбит и не хочет слушать разума?..
Мы встретились через двадцать два года. 1956 год был для меня тяжелым, я потеряла близкого, дорогого мне человека, мужа, с которым прожила девятнадцать лет, Александра Александровича Фадеева. Театр включил в репертуар трагедию Шиллера «Мария Стюарт». Мне поручили роль английской королевы Елизаветы. Репетиции начались 28 декабря 1955 года и шли ежедневно. Роль замечательная, многогранная, полная больших мыслей, больших чувств. Работа была трудная, требовала от меня упорства, силы воли, преодоления жизненных невзгод. Но она и спасала, вводила в мир прекрасного, в мир искусства.
Художником спектакля был Борис Робертович Эрдман. Мы часто встречались на репетициях. Однажды он сказал мне, что рассказывал Николаю о нашей работе, и тот просил узнать, согласна ли я повидаться с ним, ему хочется меня видеть. Я согласилась.
Я еще не подошла к двери его квартиры, как она отворилась, – с таким нетерпением Николай Робертович ждал нас. Когда мы с Борисом вошли, он взял мои руки и долго вглядывался в мое лицо. Я тоже смотрела на измененные временем знакомые, милые черты. Мы оба были взволнованы. Потом сидели за столом, пили кофе и говорили о театре, искусстве прошлых лет и настоящего времени. Оба брата расспрашивали меня о Фадееве – видимо, его уход из жизни изменил их представление о нем. Когда Борис вышел, чтобы поговорить по телефону, я спросила: далеко ли ушло наше время и все ли стерлось в памяти или не совсем?
– Нет, не стерлось, – ответил он. – Когда происходят какие-то события, явления, особенно в искусстве, да и в жизни, память возвращается к тебе: Ангелине бы это понравилось, она бы это оценила; а это было бы Лине чуждо.
Я ответила, что тоже возвращаюсь памятью к нему, к далеким молодым годам нашей дружбы и любви, и мы улыбнулись друг другу.
Уже дома я подумала: как хорошо, что состоялась наша встреча! Что она была такой теплой, человечной и что была наша улыбка, сказавшая так много!
В последние годы жизни она изменилась, раскрепостилась, освободилась от того, что было зажато внутри. Поэзия прошлого и проза неотменяемых жизненных обстоятельств вошли в содержание ее сложной жизни, и, став почти не слышащей, почти слепой, она сохранила свой мир. Ушла жесткость оценок, и лирический лад, как музыкальное сопровождение в драматических спектаклях, сопутствовал ее жизненному распорядку.
Бездельничать она не могла. То записала на радио стихи Пушкина, то стала готовиться к записи Блока. Раньше с ее талантом прежде всего была связана драматическая острота, теперь – лирическая тема.
Я спросил ее:
– Ангелина Иосифовна, вы были счастливы с Эрдманом эти семь лет?
Она ответила:
– Я была очень счастлива, но, если вы спросите меня, была ли я несчастна эти семь лет, я бы ответила: «Да, бывала несчастлива».
И прочла блоковские строчки:
– Уж не мечтать о нежности, о славе,
– Все миновалось, молодость прошла!
– Твое лицо в его простой оправе
– Своей рукой убрал я со стола.
Время прошло сквозь нее. У нее был свой отсчет, не по календарю, не по ролям, а по памяти, которая не исчезала за давностью лет. Об Эрдмане она могла говорить много, содержательно и интересно. О Фадееве почти всегда молчала, эта боль не проходила. Потому, если были цветы, наутро их надо было отнести на его могилу. Потому, если вышли о нем статья, или книга, или упоминание, она не хотела в это вникать. Никто не знал того, что знала она и что она испытала, когда узнала о его смерти. Об этом не говорят.
Когда собирались гости, она любила читать стихи, читала наизусть, всё помнила. Перед мхатовским юбилеем сразила манекенщиц Славы Зайцева: с такой тщательностью примеряла платья, выбирая, в каком туалете отправиться на торжество… А было ей уже 93 года.
И что поразительно – сохранился юмор.
Рассказ пятый
Виктор Яковлевич Станицын поставил пьесу Уайльда «Идеальный муж». Спектакль имел большой успех, он шел на сцене тридцать пять лет. И вот мы поехали на гастроли по Украине и в конце концов очутились во Львове. Чудесный театр, невероятные сборы: вместо красных косынок, кожанок, лент пулеметных через плечо – вдруг привезли лордов, леди, фраки, смокинги, бальные платья. Успех феноменальный!
И вот конец гастролей, последний спектакль. Что только не делали: все билеты были давно раскуплены, ставили какие-то приставные стулья, входные билеты продавались даже на ступеньки в бельэтаже и в верхнем ярусе. Толпа стояла на
