офицером в легкие розвальни и отправили.
Я сам немедленно вышел к нашему обозу, где царил покой и тишина. Вызвал старших адъютантов, генерал-квартирмейстера и объявил им о переходе на сани, но добавил, что ни я, ни командарм никого не насилуем: если кто-либо сочтет за благо пробираться через Красноярск собственными средствами или предпочтет просто остаться в Красноярске на милость большевиков, пускай поступает, как находит для себя более выгодным, никаких гарантий, естественно, никто дать не может. Все козырнули и скрылись в темноте, пожав предварительно мою руку. Кроме генерал-квартирмейстера никто из старших чинов штаба не пожелал разделить со мной опасный путь и остались у большевиков…
Никогда, ни в то время, ни даже и теперь, я не в претензии на ушедших от меня: кроме того, что они меня мало знали, какая перспектива их ожидала после моих слов. Я занялся распределением саней и постановкой караула к ним, чтобы, во-первых, не разбежались кучера-крестьяне, а во-вторых, чтобы не было захвата саней посторонними, я должен был в первую очередь озаботиться посадкой своего штаба…
Вернулся в вагон. Здесь мне усердно помогали укладываться мой денщик и ординарец полевого жандармского эскадрона Рыков. Подали сани для меня и другие под вещи…
Все парадное я с себя снял и оставил в вагоне: одел валенки, полушубок, закутал папаху башлыком и был готов. Осталось попрощаться с вагоном и попугаем, который преданно совершил с нами все путешествие, побывав со мной даже и в оренбургских степях под Троицком. «Попка» спал и был очень недоволен, что я его разбудил: поднял хохол свой желтый, расправил свой белый плащ и потянулся ко мне не то приласкаться, не то клюнуть… Я его почесал за хохолок и подсыпал ему зерен, налил воды и так стало тоскливо: не людей жаль бросать и оставлять, а вот эту неразумную пичугу: чего ради, спрашивается, она вместо банановых рощ скитается где-то в сибирской тайге в стужу и снег…
Повернулся к выходу со словами: «Ну, ребята, давайте садиться в сани…» Смотрю, мои ребята мнутся, и вдруг жандарм Рыков сконфуженным голосом говорит: «Ваше превосходительство, разрешите мне остаться. Я как-нибудь да проберусь к себе на Волгу, а то у меня мама одна…»
Я сначала как будто даже не понял, а затем, сообразив, сказал ему: «Почему же раньше не ушел… А впрочем, если хочешь оставайся, только помни, что тебя, как жандарма, не помилуют…» Рыков промолчал и отступил в темноту. «Ну, а ты как?» — спросил я своего «личарду верного»[188].
«Так что же и мне уж тогда разрешите оставить вас, я… моя родина еще ближе…» «Ну, вот и отлично», — сказал я и простился со своими людьми, которые с какой-то виноватой поспешностью помогали мне усесться в сани. Уход двух моих людей меня сильно не устраивал: ведь вторые-то сани оставались без всякого присмотра, и кучер мог в темноте в любой момент улизнуть. Но делать было нечего и не с такими «неудобствами» мирились. Завернувшись поплотней в санях, я приказал вознице трогать, а за мной гуськом тронулись и остальные сани с чинами штаба. А в вагоны уже ломились «мешочники», отгоняемые оставшимися людьми. Начинало чуть-чуть брезжить, когда мы въехали в Бугач, там никого уже не было. Погнали дальше. Рассветало. Миновали еще какой-то хутор, забитый нашими частями. Вот и Заледеево, где находился генерал Вержбицкий во время вчерашнего боя. Теперь с пригорка видно было, что все улицы этого села были сплошь забиты санями и лента их, достаточно широкая, в несколько рядов саней, вытягивалась на север — на Дрокино.
Дрокино видно не было, оно лежало среди высоких холмов, образующих берега широкой долины Енисея. Вдали, в дымке, виднелись высокие берега Енисея и дымились трубы в городе Красноярске…
Возницы остановились дать лошадям передохнуть и начали о чем-то совещаться; затем подошли ко мне и запросили слезливо уйти в свои деревни. Я категорически отказал и на всякий случай подводу с вещами привязал к своим передним саням. Тронулись дальше, свернув в Заледеево…
Улица вывела нас прямо на площадь, где почти было пусто. Где тут разыскать Войцеховского и свою жену. Не знаю и беспокоюсь, соединились ли они или жена мыкается с офицером.
Приказал заехать в ближайший двор. Хозяева сказали, что у них только что стоял какой-то штаб и много генералов… начальников…
Я вышел на улицу и бесцельно прошел по площади… и вдруг неожиданно на меня из какой-то кривой улицы выезжают санки с моей женой… Слава Богу… Отпускаю офицера, благодарю его и веду жену на свой двор. Где Войцеховский, они не знали, все их поиски не увенчались успехом…
Передохнув минут десять, я решил двигаться дальше. Выхожу на двор и вижу изумившую меня картину: мой генерал-квартирмейстер отвязывает мою пристяжную. На мой вопрос, зачем он это делает, полковник Брендель отвечает без малейшего смущения: «Я купил эту лошадь у крестьянина, вашего возницы. У меня в санях четыре человека, и моя пара далеко не уйдет…» «Хорошо, но ведь надо бы и меня спросить, как вы думаете. Я протестую и не позволю распоряжаться моими лошадьми…» Брендель что-то сконфуженно забормотал, но от лошади отступился. Я приказал кучеру впрячь лошадь снова и пригрозил ему револьвером за самоуправство…
Выехали на площадь и в первой же улице попали в широкий поток: сани неслись почти вскачь. На углу стоял офицер верхом и пропускал части в порядке, чтобы не было перемешивания частей… Когда я направил свои сани в случайный интервал, офицер набросился на возницу с револьвером и приказал остановиться. Пришлось вылезть из саней и, назвав себя, убедить офицера пропустить вне очереди мои сани. Очень не охотно, но все же моя просьба-приказание была исполнена. И мы понеслись к выходу из села. За селом простиралась широкая равнина до ближайших холмов, скрывавших Дрокино. До холмов было не более трех верст…
На этой равнине и по дороге, и вне ее толпились тучи саней, и среди этой толпы выделялись своим прямо-таки образцовым парадным порядком сани колонны отряда особого назначения генерала Макри. Сам генерал в прекрасном полушубке, верхом на вороном коне гарцевал в голове колонны.
Я подъехал к нему и спросил, не знает ли он, где генерал Войцеховский. Получил очень нелюбезный ответ, что сам черт не разберет где и кто. Так как лавина несмотря на ширину площади движения грозила и мои сани увлечь в общий поток, я попросил генерала Макри разрешить пристроиться временно к его колонне. И, к моему изумлению, получил отказ: люди
