крутой обрыв. Начали искать удобного схода. Дорога осталась влево, на опушке кустарника… но туда никто не желал возвращаться… Несколько саней перевернулось… Мы кое-как сползли на дно глубокого и занесенного снегом оврага, но подняться на противоположный скат было невозможно. Остановились, кое-кто начал оправлять сбрую, повылезали из саней — поразмяться… Пули жужжали где-то поверху…
У меня пристяжка переступила («заступила») постромку. Я вылез, чтобы поправить, и не могу поднять лошадиную ногу: знаю теоретически, как это делается — надо взять за щетку и потянуть назад, тогда лошадь сама согнет ногу, как бы для удара, и тут надо воспользоваться моментом и перенести ногу через постромку обратно. Знаю все это отлично и делал несколько раз, а теперь руки скованы морозом и плохо слушаются. Мимо проехали санки, в них кто-то знакомый. Обращаюсь с просьбой помочь. В ответ довольно нелюбезно: «Некогда, браток. Теперь каждому до себя…» Так стало и грустно, и неуютно от таких слов… Повозился и поправил сам…
Время потерял достаточно, надо спешить: некогда выбирать дорогу на подъем, кони здоровые и можно рискнуть подняться круто прямо на противоположный скат оврага. Как истовый возчик решил сначала, держа вожжи в руках, идти возле саней и, помахивая кнутом, подбадривать лошадей, но на первых же шагах запутался в полушубок, поскользнулся и упал. Лошади, подхватившие в гору, протащили меня несколько саженей, а затем остановились, не понукаемые, и медленно поползли вместе с санями по раскатанному обрыву вниз, грозя перевернуть и сани, и седоков. Едва-едва удалось задержать это опасное скольжение, поставив сани полуоборотом к крутизне. Встал, оправился и снова забрался на облучок, свистнул, гаркнул, и лихая сибирская пара одним духом вынесла нас на берег. Слава Богу, истово перекрестился я. Не вывези нас маштачки[190], — сидеть бы нам в овраге и по сию пору…
Наверху остановил пару, дать передохнуть, но не тут-то было: слева снова зацокали пули. Поискал глазами, где вторая подвода с Абрамовым: он копошился со своей подводой еще внизу, очевидно, не решаясь взять одним махом подъем, и что-то оправлял у пристяжной… Я ему крикнул слово ободрения и рысью поспешил от опасного места. Вокруг начиналась самая типичная паника: скакали парные и одиночные сани, сверх меры перегруженные, скакали сани без пассажиров, мчались всадники на охомученных упряжных лошадях, неслись отпряженные кони, и все это устремилось в сравнительно узкую долинку, в которую вновь втягивалась наша дорога. Раздавалась отборная ругань, щелканье кнута, понукания на разные лады, присвисты, трещали сани, ломались оглобли. Солнце склонялось к западу, надо спешить выбираться из цепи холмов на просторы прибрежной полосы, иначе могут повстречаться всякие неожиданности. Обогнал меня на троечных санях с четырьмя пассажирами комендант, генерал Семенов, и крикнул, не останавливаясь, не надо ли мне кучера. Я отрицательно мотнул ему головой, и он скрылся за поворотом. Вот на крутизне-косогоре стоят сани полковника Бренделя, и он с отчаяния выбрасывает свои чемоданы, чтобы облегчить лошадей. Мимо, мимо таких картин: помочь не можешь, а соболезнования бесполезны и неуместны…
Справа ручей и долина, по которой, видимо, только что пронеслась такая же лавина саней: по всему пути видны брошенные вещи, части сбруи и даже целые сани. Наконец выбрались на открытое пространство, предстояло взять широкий и довольно крутой подъем, за которым виднелись какие-то, наши, очевидно, части. Высокие холмы отодвинулись влево…
Медленно, лошади, с утра ничего не имевшие пожевать, притомились и надо было экономить их силы, осторожно начали подъем: скользко — весь снежок, какой был, как будто граблями сняли впереди прошедшие сани. Часто останавливаемся дать передохнуть, лошади тотчас нагибаются, роют землю и тянутся к траве и кустам. Даю им возможность урвать клочок сухой травы, веточку. В одном месте на уступе, в сторонке кто-то высадил не то раненого, не то больного и подостлал ему соломы целый ворох. Раненый сидит, прислонился к обрыву и спокойно ожидает своей участи, замерзнуть или попасть к большевикам. А я вместо слова привета и утешения или даже просто реальной помощи подошел, выдернул из-под него пук соломы и подложил своим лошадям. Те набросились и зачавкали. Я был доволен, а жена сказала, покачивая головой с укоризной: «А я-то думала, ты ему поможешь…» и отвернулась… Грешно и стыдно, но каждому, действительно, за себя: так же молча проехал я мимо Бренделя, но так же не узнавали и меня многие, когда я барахтался в овраге.
Слева из каких-то невидимых щелей между холмами начали показываться отдельные группы вооруженных людей, это последние защитники Дрокино: его уж оставили, и если у противника энергия еще не иссякла, то нас могут ожидать разные сюрпризы. На одной из коротких остановок нас обогнал всадник: близко-близко подъехал и, наклонившись ко мне, тихо сказал: «Ваше пр[евосходитель]ство, сани ваши я бросил, никак не мог вывезти — отпряг лошадь и вот еду верхом…» Я не обратил особого внимания, как-то не до того было. «Хорошо, что сами-то, Абрамов, вылезли», — сказал я. Но жена реагировала очень бурно: в санях осталось все, что с такой заботой приготовляла жена для будущего нашего ребенка. Горько она заплакала в ответ на сообщение Абрамова и не желала слушать никаких его извинений и оправданий. Мне стало от души жаль бедного офицера. Чтобы дать ему возможность хоть отчасти загладить его невольную вину, я попросил его проехать вперед и отыскать сани генерала Войцеховского…
Наконец подъем окончился, и мы выбрались на широкое плато: вправо, в версте, начинался довольно крутой спуск в долину Енисея. Сам Енисей не был виден в дымке вечернего тумана, но противоположный его высокий берег вырисовывался отчетливо и по нему прямо против нас высился «Военный городок». Недалеко же мы отъехали. Наша дорога-полутракт шла прямо параллельно долине реки по высоким холмам справа, а в версте от конца нашего подъема и впереди дорога вновь уходила в холмы.
И вот тут что-то происходило, чего я уяснить себе еще не мог, но было это очень нехорошее и вряд ли нам приятное.
Оттуда раздавались редкие одиночные выстрелы, а противника, казалось мне, мы оставили позади?! Что же это может быть?! Появившаяся из-за холмов конная часть могла нам объяснить многое, но она, не доходя до нас, медленно повернула к долине реки и начала спускаться…
В это время ко мне подошел Абрамов (он где-то нашел себе место в санях) и доложил, что генерал Войцеховский немного впереди, за тем вон бугром. Наши лица сразу прояснились, и я погнал лошадей по указанному направлению и скоро увидел возок командарма. Ему тоже уже
