могут заволноваться, что я расстраиваю колонну!!.. Никак невозможно!.. Скрепя сердце, пришлось подчиниться и отъехать в сторону…
Наконец, среди потока появляется небольшая группа всадников, и среди них я вижу генерала Каппель, отдающего какие-то приказания. Я подошел к этой группе и спросил, не знает ли кто, где генерал Войцеховский: мне хотелось поскорей пересадить жену в более удобные сани (возок) Сергея Николаевича — на дровнях ее могло растрясти.
Никто не знал. Снова вернулся к своим саням, которые стояли в одиночестве далеко в стороне от общего движения. И вдруг я вижу на другом берегу этого санного потока возок! Догадываюсь, что это и есть Войцеховский, но момент… его сани куда-то скрываются. Все дальнейшие розыски не привели ни к чему.
Когда поток несколько схлынул, я продвинулся к самым холмам, поднялся на ближайшую крутизну и остановился — перед нами в широком и пологом ущелье происходил бой: слышны были выстрелы, кто-то куда-то скакал, но не прямо по дороге, а в сторону… И все эти скачущие пропадали куда-то влево… Отряд Макри на холмы не поднимался, а терпеливо чего-то выжидал там внизу. Вокруг этого островка дисциплины и порядка шныряли по всем направлениям одиночные сани, затем они образовывали группы и, постояв, как бы совещаясь о чем-то, медленно начинали двигаться… в направлении на восток, к Красноярску. Это уходили отчаявшиеся в возможности пробиться — обозы и беженские сани. Признаюсь, у меня у самого шевельнулась на один момент подлая мыслишка — свернуть и уехать в Красноярск, бросив всю эту бестолковую кутерьму. Но я быстро овладел собой и отвернулся от соблазнительной картины близкого города и тянувшихся к нему саней… с «решившимися»…
Солнце уже было высоко, когда из-за холмов слева появилась значительная колонна конницы, медленно спустилась вниз в направлении Заледеева. Уж не противник ли прорвался… мелькает где-то подсознательно!..
Впереди вижу крепкую фигуру на коне — генерал Бангерский, начальник «уфимцев». Подхожу и прошу меня ориентировать. Бангерский очень любезно и спокойно доложил обстановку: там впереди немного влево и внизу (отсюда не видно) идет бой из-за деревни Дрокино. С запада подошли уже советские части и стремятся прорваться, чтобы перерезать нам путь на север. Сначала Дрокино занимала подошедшая 8-я Камская дивизия, но она постепенно просочилась на север. Теперь Дрокино обороняют юнкера Екатеринбургской школы. К ним на помощь вызваны были Каппелем кавалеристы кн[язя] Кантакузена, но, увы, наша конница взяла слишком влево и, попав под обстрел, в конном строю отошла и только что проследовала мимо нас. «Вы ее изволили видеть?» — спросил Бангерский. «Да, а куда она прошла?» — спрашиваю я.
«А они огибают по ущелью эти холмы и выйдут на ту дорогу, которую у Дрокова стремятся перерезать красные…»
«Почему же не направить войска, которые не участвуют в бою, а также и обоз по этой дороге?» — спрашиваю я, надеясь втайне и сам направиться туда.
«Да там, ваше превосходительство, сани, да еще нагруженные, и не пройдут», — был ответ. «Единственный выход это — здесь», — добавляет Бангерский, указывая рукой несколько правее Дрокино…
В это время подъехал Каппель и отдал распоряжение «уфимцам» поддержать юнкеров. Бангерский засуетился и отдал приказание. «Уфимцы», сидя в санях, не ворохнулись даже, как будто не поняли приказа. Тогда Бангерский пустил по их адресу отборную русскую брань, и людей как смело всех до единого с саней. Цепи закопошились в снегу. А через некоторое время огонь начал затихать, противник, видимо, отошел, очистив окраину деревни, только что им отбитую у юнкеров.
Теперь генерал Каппель отдал приказ держать Дрокино, пока не пройдут все остальные части и обозы через опасное обстреливаемое место.
До сего времени части, оборонявшие Дрокино, держались там лишь до той поры, пока ихние обозы не пройдут, а затем спокойно снимались и уходили…
Благодаря такому порядку красные смогли подойти вплотную к Дрокино и даже временно занять окраину селения.
Момент был решительный: если мы не успеем проскочить теперь, то наверное застрянем здесь и попадем в руки красным… Надо торопиться…
Возвращаюсь к саням, и, о ужас, вижу, что возницы наши сбежали и на вторых санях никого нет. Оглядываюсь кругом беспомощным взором. Что же делать?.. Просить у Бангерского кого-нибудь временно за кучера как-то совестно — все люди на счету, кроме того, ведь вторые мои сани, в сущности говоря, — багаж. В настоящую минуту ни к чему не нужная обуза. Бросаю взгляд в сторону отряда Макри, но и там никого нет, его колонна далеко внизу потянулась следом за конницей Кантакузена…
Мы очутились почти в хвосте: мимо тянутся одиночные сани с больными и просто беженцы из наиболее непримиримых, видимо…
И тут на мое временное счастье подходит ко мне какая-то закутанная и замерзшая фигура, узнаю в ней капитана Генштаба 3-й армии Абрамова[189]{95}…
«Нет ли у вас местечка в санях, совсем притомился и замерз?» — лепечет он… Я хватаюсь за него, как утопающий, и водворяю его в мои вторые сани. Все довольны и смеемся!.
Трогаем сначала рысцой, а затем, увлеченные потоком, летим в карьер, сами не понимая, почему мы, да и все окружающие, так спешим. Перелетаем горное седло: влево внизу видно Дрокино, прямо вдали по скату двигаются какие-то точки черные по снегу, это обходная колонна красных, упершихся лбом в Дрокино и потерявших много часов на бесплодную перестрелку.
Очевидно, к красным или подкрепления подошли, или нашелся наконец умница, сообразивший, что не лучше ли будет обойти Дрокино с севера и горами выйти на наш путь, охватив нас еще глубже…
Выходит так, что если мы здесь продеремся, то нас через пять-шесть верст снова отхватят от нашего северного пути. Надо торопиться, насколько позволяет дорога и силы коней…
Летим очертя голову, обгоняя друг друга: это уже не отступление, да еще планомерное, а самое неприглядное бегство…
Дорога пошла по косогору, накатана, лошади скользят, сани раскатываются и своими «отводами» подрезают соседних, бегущих рядом лошадей. Кони валятся. Образуются клубы тел на дороге, затем пробки, которые надо как-то миновать.
Вдруг обходная колонна противника остановилась, зашла левым плечом и фронтом на юг, прямо на нас, залегла и открыла огонь по нам. Зацокали пули. «Боишься?» — спрашиваю жену, впервые попавшую под действительный ружейный огонь, под аэропланными бомбами она была еще на фронте Великой войны. «Нет, нисколько не страшно, а очень интересно…» — отвечает она. Пули зачастили и стали бить по саням, полетели щепки, кое-кого поцарапало. Все шарахнулись вправо, в молодой кустарник, по целине… и сразу остановились, нарвавшись на
