class="p1">24. VII.42
Дорогой мой, хороший, беспокоит меня очень отсутствие писем от тебя. Здоров ли ты, как переносишь жару? На днях выслал тебе 400 р. телеграфом, получил ли их? Вскоре снова сумею послать. Телеграфируй мне, очень прошу тебя.
Ида Бобрышева еще в Москву не вернулась, приедет недели через 2. Я пробуду здесь еще недели 3.
Литературный успех у повести – печатает ее «Красная звезда», начала печатать 19 июля. Есть много хороших отзывов с фронта[355]. Как только выйдет книжка, вышлю ее тебе бандеролью. Денег, очевидно, за печатание получу много. Это меня радует – смогу поддержать всех дорогих моему сердцу, тебя, мой хороший и дорогой. Пиши мне, очень прошу тебя. Получаю часто письма от Люси, у нее без изменения, писал тебе, нашлась ее шуба.
Крепко целую тебя, твой Вася.
В Москве дожди, прохладно, а у вас там ад, верно. Ох, беда, ей-богу.
166
19 августа [1942, Москва]
Дорогой мой, хороший!
Уезжаю через несколько дней на фронт с необычайно тяжелым чувством – очень и очень мучит меня беспокойство о твоей судьбе. Семен, дорогой мой, что же это ты расхворался? Если б я только был свободен сейчас, с какой бы радостью поехал бы к тебе, сделал бы все, что в моих силах, для тебя.
Я уже послал 2 телеграммы, где пишу тебе о поездке в Ряжск. Если так плохо тебе и в таком состоянии твое здоровье, то надо ехать не задумываясь. Очевидно, одной из главных причин твоих болезней и тяжелого состояния является этот страшный знойный климат Средней Азии.
Приехал Александров[356], он с большой нежностью говорил о тебе и тоже считает, что не колеблясь надо ехать. Но не думай, что первая моя телеграмма была продиктована легкомыслием. Были основания послать ее. Ида Бобрышева уехала на месяц, прошло уже полтора, а ее еще нет в Москве. Не знаю прямо, когда вернется. Очень и очень меня беспокоит неустройство твое. Да не беспокоит, а мучит до самой глубины души. Уезжаю я месяца на полтора-два. Ты пиши мне на домашний адрес – Женни Генриховна перешлет.
Твое бы отцовское сердце порадовалось, если б узнал и поглядел, как встречали меня в армии после напечатания повести. Ей-богу, загордился я и растрогался. И все хорошо встретили – от самого верха до самого низа.
Дорогой мой, личные дела мои как нельзя хороши – успех, признание, а на душе тяжело, тяжело. Страстно хочется помочь всем близким, собрать всех вместе. Мучит меня мысль о маминой судьбе.
Тетя Лиза живет сейчас у нас. Жалко мне ее очень, хоть и нудная она старушка.
Получил письмо от Вадиного сына Юры – он на войне, лейтенант, много раз участвовал в боях, ранен[357].
Саша в Ленинграде – болен тяжело[358].
Дорогой мой, целую тебя крепко. Дай тебе бог силы перенести наши тяжелые испытания.
Твой Вася.
19 авг.
Говорил с Суховой. Надо ехать в Ряжск, она говорит, что вызов твой в Москву из Ряжска не представляет малейшего затруднения и что в Ряжске условия будут хороши. Перевел тебе вчера телеграфом 600 руб.
Целую тебя крепко, мой дорогой и любимый батько.
Твой Вася.
167
10 ноября 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, получил сегодня твое письмо из Москвы и Ряжска.
Очень рад, что ты выехал наконец из жарких стран. Если буду ехать обратно в Москву, заеду обязательно к тебе. Писал тебе 2 открытки в Самарканд.
Я жив, здоров, работаю много. Если следишь за моими корреспонденциями, то поймешь, что работа и жизнь у меня горячие. Прости, что много не пишу о себе, но порядочно утомлен, в постоянном движении. Будь здоров, мой дорогой, крепко тебя целую, твой Вася.
10 ноября 42 г.
Пиши мне, с нетерпением жду твоих писем. Целый век не знал о тебе ничего.
168
13 ноября 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, пишу тебе теперь на Ряжск[359]. Как живется тебе, как устроился? Каковы перспективы? Я работаю много – работа напряженная, устал порядком. Мне еще не приходилось бывать в таких горячих местах, как сейчас. Писем сюда не получаю, лишь однажды привезли сразу пачку, среди них от тебя письмо и открытку. Пишу тебе регулярно, но вряд ли ты получаешь мои письма, писал их на разные адреса.
Здесь сейчас порядочный морозец и ветер. Будь здоров, дорогой мой, береги себя, мы обязательно увидимся.
Крепко тебя целую, Вася.
13 ноября 42 г.
169
22 ноября 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, только что передали мне телеграмму зам. редактора, где пишется, что ты прописан временно в Москве до 1 декабря. Меня это и порадовало, и огорчило. А как же после 1 декабря – удастся ли продлить прописку? Чем я могу быть тебе полезен в этом? Если нужна помощь редакции, обратись либо к редактору, либо к заместителю его, попроси от моего имени помочь – полагаю, они кое-что могут сделать. Обратись также в Союз писателей – в военную комиссию Союза, к Лебединскому[360] и также передай от моего имени просьбу помочь тебе. Можешь также обратиться к Бахметьеву – у меня с ним хорошие отношения, а он член Президиума Союза и может многому содействовать в таком деле[361]. Он, пожалуй, охотней других согласится похлопотать.
Ты на меня не сердись, но я, сидя здесь, так оторван от Москвы и нахожусь в такой горячке, что как-то потерял ориентировку во всех «мирных» делах.
Думаю, что, если дела пойдут нормально, я к концу декабря приеду в Москву на некоторое время. Меня очень дергает, что не имею связи с тобой и Люсей. За все время я получил лишь однажды пакет с одним ее и двумя твоими письмами. Не знаю, как она переносит горе и одиночество в этом распроклятом Чистополе[362].
Я жив, здоров, обут, одет и физически чувствую себя хорошо. Работы много, впечатлений еще больше. Вообще убежден, что зима эта принесет нам много хорошего.
Напиши Люсе, что получил от меня письмо, а то еще лучше телеграфируй ей. Надеюсь, что скоро увидимся с тобой. В последнее время посылал тебе письма на Ряжск – получил ли ты, переслали ли тебе их. Пиши мне почаще.
Крепко целую тебя,
твой Вася.
22 ноября 42 г.
170
11 декабря 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, я получил 2 телеграммы из редакции по поводу тебя – в последней говорится, что ты прописан и что все дела устроились. Я от души порадовался этому! Значит, ты снова москвич. Сегодня послал на адрес редакции телеграмму с просьбой передать в Союз писателей, чтобы питание и продукты из магазина передали тебе. Как ты
