Тэффи (Надеждой Лохвицкой), Борисом Зайцевым… Сохранились воспоминания о том, как на одном из обедов, где Симонов уговаривал всех вернуться, его отозвали к телефону, и Серова тихо прошептала: «Не слушайте его…» Она всегда говорила правду. Всегда. И это была ее огромная ошибка: она часто была вспыльчива, несдержанна, но всегда искренна и поразительно добра.
Хочется думать, что период жизни Серовой с Симоновым был для нее самым счастливым. Ее творческие взлеты в 40-е годы были прекрасны. Она снималась в кино. Мы до сих пор смотрим с большим удовольствием «Сердца четырех» – незамысловатую комедию о забавной любовной путанице, где вместе с Серовой снимались Людмила Целиковская, Евгений Самойлов и Павел Шпрингфельд. Фильм «Жди меня» по кинематографическим стандартам вышел неудачным, но он с огромной художественной правдой выразил свое время, и интерес зрителей – и тогда, и теперь – к этой картине вполне объясним. В 1946 году Серова снялась в фильме «Композитор Глинка» в роли жены Глинки. В роли Пушкина снимался кумир 30-х и 40-х годов – Петр Алейников. Фильм оказался неудачным, но Серова получила за эту роль звание лауреата Сталинской премии.
И на театральной сцене Серова в те годы создает свои лучшие роли. Симонов специально для нее пишет пьесы – «Русские люди», «Под каштанами Праги», «Так и будет», «Русский вопрос». Последняя – шла в пяти московских театрах… И в каждой пьесе Серова с блеском играет главные роли. Она была в моде – элегантная, зажигательная, Женщина в высоком смысле этого слова. Много выступала с концертами.
Однажды в госпитале, где на излечении находился высший комсостав, ее попросили выступить в отдельной палате. Она вошла – и увидела бледное, исхудавшее, умное, красивое лицо, и на нем – огромные синие глаза, в которых было нетерпеливое и напряженное ожидание. Это был маршал Константин Рокоссовский. Они долго разговаривали, и, когда Серова вернулась домой, она тут же заявила Симонову, что влюбилась.
Насколько близки были Серова и Рокоссовский, никому не известно. Она никогда никому не говорила о своей любви. Только в 1968 году, услышав по радио о смерти Рокоссовского, рассказала об их коротком романе своей дочери, Марии Кирилловне (согласно бытующей легенде, свое настоящее имя Кирилл Симонов изменил, поскольку не выговаривал букву «р»). В детали она не вдавалась.
После войны в стране началась борьба с космополитизмом – это была форма уничтожения интеллигенции с антисемитской подоплекой. Симонов принимал в этой кампании активное участие, ополчившись на театральных критиков. Серова происходящее не одобряла, очень мучилась, ей было стыдно приходить в театр: Юзовский был ее другом, с Борщаговским она часто встречалась, Гурвича почитала. А теперь ее муж громил их как «безродных космополитов»…
Помимо прочего, Симонов отправил не любимого им сына Серовой Анатолия в интернат куда-то за Урал. Это была страшная ошибка. Серова очень этим казнилась, не могла простить ни себе, ни мужу.
Она ушла из Театра имени Ленинского комсомола, где прослужила 14 лет, в 1949 году. От всех свалившихся на нее неприятностей начала выпивать. Еще в 1948 году Симонов, очень страдавший из-за ее пристрастия, писал: «Что с тобой, что случилось? Почему все сердечные припадки, все дурноты всегда в мое отсутствие? Не связано ли это с образом жизни? У тебя, я знаю, есть чудовищная русская привычка пить именно с горя, с тоски, с хандры, с разлуки…» Разлука с сыном, разрыв с Рокоссовским (по слухам, маршала заставили прекратить всякие отношения со знаменитой актрисой, Сталин был предельно консервативен в вопросах семейных отношений), кампания против космополитизма, которую вел Симонов, – все это приводило Серову в состояние отчаяния, она была беспомощна. Начала выпивать и остановить себя уже не могла.
Пройдет еще восемь совместных с Симоновым лет. У них родится дочь Маша, Серова сыграет несколько ролей в Театре имени Моссовета, снимется в фильме «Бессмертный гарнизон» по сценарию Симонова.
Режиссер «Гарнизона» Александр Борисович Столпер, обожавший Симонова и переживавший его личную драму, Серову возненавидел, считал, что она мешает съемкам, приезжая на съемочную площадку в ненормальном состоянии, но, когда фильм был снят, признался, что Серова очень хороша. «Актриса она талантливая, тут ничего не скажешь», – нехотя признавался он. Симонов был счастлив.
Он еще довольно долго будет радоваться ее успехам, ее любви к сцене, без которой она не могла жить. Но наступит день, когда он напишет ей: «Люди прожили вместе четырнадцать лет. Половину этого времени мы прожили часто трудно, но приемлемо для человеческой жизни. Потом ты стала пить… Я постарел за эти годы на много лет и устал, кажется, на всю жизнь вперед…»
Симонов еще пытался наладить жизнь. Он содействовал тому, что ее зачислили в Малый театр, который был ей чужд. Ее приняли там очень холодно – шубы, «Виллис» с шофером, Симонов, который постоянно ждал ее у театра… Она сыграла здесь единственную роль – Коринкиной в «Без вины виноватые». Серова не любила ни эту роль, ни этот спектакль. Однажды она пришла в театр «не в форме». Старые актрисы Малого были возмущены, они затеяли товарищеский суд над Серовой. Валентина сидела молча, бледная, глубоко несчастная, и покорно слушала все, что говорили в ее адрес. «Да, вы правы, вы правы», – шептала она. После собрания в фойе театра появился Симонов, поднял заплаканную Серову на руки, снес по лестнице, усадил в машину и увез. Больше она в Малом театре не появлялась.
Серова поступила в Театр имени Моссовета, где проработала девять лет. За все это время она получила лишь одну стоящую роль – Лидию в пьесе «Сомов и другие». Она играла в очередь с Любовью Орловой и своей игрой вызывала восхищение и публики, и критики, и коллег по театру. Тогда еще ей завидовали – все и всегда, даже мать – Клавдия Половикова. Талантливая актриса, но очень недобрый человек, она плохо относилась к дочери и ревновала к ее успеху.
В семье у Серовой был разлад. В 1957 году они с Симоновым расстались. Он устал от ее нервных срывов, пристрастия к алкоголю, от того, что в доме не было покоя. Еще до того, как они окончательно расстались, Симонов написал безжалостные строки, которые были им опубликованы:
Я не могу тебе писать стихов —
Ни той, что ты была, ни той, что стала.
И, очевидно, этих горьких слов
Обоим нам давно уж не хватало…
Упреки поздно на ветер бросать,
Не бойся разговоров до рассвета.
Я просто разлюбил тебя. И это
