он увидит, / Когда здесь нет людей». Задушив своего благодетеля, убийца убеждается в его правоте: «Взглянул, а месяц тут проклятый / И смотрит на меня. / И не устанет, а десятый / Уж год с того ведь дня». Месяц, годами укорявший злодея, заставляет его признаться в преступлении жене, следствием чего становится возмездие: «Казнь Божья вслед злодею рыщет; / Обманет пусть людей, / Но виноватого Бог сыщет – / Вот песни склад моей» [Катенин: 85, 86].
В поэме Самойлова «Блудный сын», где есть и иные переклички с простонародной балладой Катенина[23], преступление (убийство отцом не узнанного им сына) должно было свершиться в полной тьме и стало невозможным, как и месть проснувшегося сына, при свете. Отсутствие какого-либо света в ночи «накануне Святок» подчеркнуто несколько раз, в том числе строкой, втянутой в первый обмен репликами между сыном и отцом:
– Отворяй! Заколенел до смерти! –
И старик подумал: «Может, он».
Ветер режет хуже Божьей кары,
Не найти дороги без луны.
– Сам ты чей? – «Не он», – подумал старый.
– Сам с войны. Шагаю в Тиуны.
[П: 60] (Курсив наш.)[24]
Месяц у Самойлова – зритель всех земных трагедий и комедий. Он назван первым при описании неизменного – существующего независимо от приходящих и уходящих людей – прекрасного природного мира, который покинул могучий труженик-праведник: «…Когда под утро умер Цыганов, / Был месяц в небе свеж, бесцветен, нов». Он провожает в небытие «похитителя славы», вчера всем известного, а сегодня всеми забытого самозванца, смерть которого так же по́шла и нелепа, как его перенасыщенная квазисобытиями мнимая жизнь: «Месяц плыл неспешно по / Небесам в туманном лоне. / “Як Цедрак Цимицидрони. / Ципи Дрипи Лямпопо…”» [П: 108, 184].
Покуда месяц смотрит на этот мир, в нем – при любых преступлениях, раздорах и глупостях – присутствует тайный смысл (пусть и непостижимый для всегда «конечного» человека). Та же роль в человеческом сообществе («подлунном мире», по слову Пушкина) принадлежит поэту. Единству луны и поэзии Самойлов посвятил одно из последних (и самых мрачных) своих стихотворений. «Поэзия не интересна! / Ну что ж, такие времена. / Сейчас грошовая железка / Сияет ярче, чем луна. // Луна уже гроша не стоит, / Как и туманные стихи». Статус луны теперь ниже, чем в «Незнакомке» (где «ко всему приученный» диск «бессмысленно» кривился, соперничая с жестяной вывеской – «кренделем булочной») и романе Сомерсета Моэма (русская версия названия «Луна и грош»). В этом мире вовсе нет места той, что дышала «духами и туманами» [Блок: II, 122–123], или диковатому художнику. Здесь исчезли законы природы и народные обычаи: «Собаки на нее не воют, / Не провожают петухи. // И не приветствуют гармони, / Вблизи околиц голося». Здесь нет любви, не отделимой от луны и поэзии: «Под ней уже не скачут кони, / Невест из дома унося», – невозможны ни старинные умыкания, ни всепоглощающая страсть героини Бюргера, ни ее перевоплощение в музу, сопутствующую опальному поэту («Как часто по скалам Кавказа / Она Ленорой, при луне, / Со мной скакала на коне!» [Пушкин: V, 143]), а значит, и Пушкина в этом – безлунном – мире нет. «И если месяц не засветит, / Никто не хватится сперва. / А ту пропажу лишь заметит / Одна шальная голова. // На небо поглядевши дико, / Поймет: произошла беда. / И вдруг воскликнет: «Погляди-ка! / Луны-то нет! Вот это да!» [564].
В «Ночи перед Рождеством» луну похищает черт, а замечают недостачу только волостной писарь, выходящий на четвереньках из шинка, и козак Чуб с кумом Панасом (у Самойлова всех их метонимически замещает еще один персонаж гоголевской повести – голова). Каверза, однако, не удалась, черт слишком суетился, и месяц, ускользнув от нечистого, «плавно поднялся по небу. Все осветилось. Метели как не бывало. Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсыпался хрустальными звездами. Мороз как бы потеплел». Освобождение месяца предсказывает счастливый ход истории, в которой «вместо того, чтобы провесть, соблазнить и одурачить других, враг человеческого рода был сам одурачен» [Гоголь: I, 150, 152, 160, 182]. Реванш он берет в «такие времена», когда поэзия становится «неинтересной».
Самойлов болезненно переживал их наступление, что видно не по одному только стихотворению об исчезновении луны, хотя и надеялся на лучшее. В том же 1989 году было написано «Поэзии ничто не может помешать…». Самойлов верил в будущую поэзию, кроме прочего, еще и потому, что почти двадцатью годами раньше написал «маленькую трагедию», в которой с неба на грешную землю взирал месяц, а слово поэта ошеломляло совершенно чуждого поэзии гражданина.
Следующий за рассказом поэта обмен репликами (метрически – строка, графически – две) достоин пристального внимания. Вопрос гражданина прямо отсылает к заглавью стихотворения И. Л. Сельвинского (довоенного наставника Самойлова и его ближайших друзей-поэтов) «Я это видел!». Оно было написано в начале 1942 года под впечатлением от нацистских зверств в Керчи и тут же напечатано в нескольких газетах: краснодарской – «Большевик», фронтовой – «Вперед, к победе!», «Красной звезде»; это все январь-февраль 1942 года, тогда же стихотворение появилось в сдвоенном (1–2) номере журнала «Октябрь». Перепечатывалось много раз в книгах Сельвинского, как и другие его инвективы, с годами несколько очищаясь от наиболее каннибальских нот.
Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам,
Но я это видел. Своими глазами.
Понимаете?
Видел.
Сам.
Вот тут дорога. А там вон – взгорье.
Меж ними
вот этак –
ров.
Из этого рва подымается горе.
Горе без берегов.
‹…›
Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.
Может быть, партизаны? Нет.
Вот лежит лопоухий Колька –
Ему одиннадцать лет.
Дальше говорится о других расстрелянных нацистами в Багеровском рву: инвалиде, русской бабке, истерзанной еврейке с ребенком. Замечу, что национальная пропорция в стихах выдержана правильно, Сельвинский – вопреки его некоторым нынешним интерпретаторам – отнюдь не делает акцента на том, что в Крыму в первую очередь проходило «окончательное решение еврейского вопроса».
Как страшно об этом писать, как жутко.
Но надо. Надо! Пиши!
Фашизму теперь не отделаться шуткой:
Ты вымерил низость фашистской души.
Раньше, видимо, фашизму «отделаться шуткой» было можно. Если распознана «низость фашистской души», то о смысле слов (рифм, что бросаются в глаза) думать не стоит. Так и дальше.
Иди ж! Заклейми! Ты стоишь перед бойней,
Ты за руку их поймал – уличи их!
Ты видишь, как пулею бронебойной
Дробили нас палачи,
Так загреми же, как Дант, как
