событие, оно неизбежно восстанавливается на основе общих схем. Заза, которой 12 лет, благодарит меня в классе за сумку, которую я ей подарила: фигура, черты лица — всё у нее как у двадцатилетней.
Эти стереотипы продолжают существовать в мире, который всё время меняется, — и потому, несмотря на их застывшую форму, они приобретают странно экзотический облик. В обществе, живущем повторением, это было бы невозможно. Если бы я носила такой же традиционный костюм, как моя мать, увидев ее молодой, я увидела бы просто молодую женщину наших дней. Но мода переменилась: в ее прекрасном платье цвета агата она принадлежит уже минувшей эпохе. Вернуться ко времени, когда мне было 20, для меня так же дико, как очутиться на другом конце света. Я смотрю на фотографию старого Трокадеро, чья уродливость была мне по-своему дорога: я и правда видела это своими глазами? Другая фотография — Елисейские Поля в 1929 году; я носила одну из тех шляпок-колокольчиков и круглый, как шар, воротник, я встречала мужчин в кепках или мягких фетровых шляпах; и всё-таки мне кажется, что этот антураж никогда не был частью моей жизни. По мере того как идут годы, каждый настоящий миг кажется нам естественным; и, поскольку прошлое тоже когда-то казалось естественным, у нас остается смутное чувство, будто бы оно было таким же; на самом деле его образы несут на себе отпечаток времени. Так, снова, от нас и ускользает наша жизнь: она была новизной, свежестью, но сама эта свежесть иссякла, испортилась.
Именно это почувствовал Эммануэль Берль, когда писал в «Сильвии»: «Мое прошлое ускользает от меня. Я тяну за один конец, за другой — а в руках остается лишь гниющая ткань, которая расползается по нитям. Всё превращается в призрак или ложь».
«Я и сам себя с трудом узнаю в тех шаблонах, которые предлагает мне моя память. Этот персонаж, высаживающийся в Туке из синей торпедо, списанной с Моранда, с молодой дамой рядом — карикатурой из ван Донгена, — что у меня с ним общего? Если все эти марионетки, эти фантомы составляют мою историю, значит, моя история — это не я».
«„Меня трогают старики, — говорила мне одна подруга, — потому что за ними тянется такая долгая жизнь“. Увы, она за ними не тянется. Прошлое — это не мирный пейзаж позади меня, по которому я мог бы бесцельно слоняться сколько душе угодно, постепенно открывая его изгибы и укромные уголки. По мере того как я продвигался вперед, он рушился за моей спиной. Его обломки, что время от времени всплывают, — в большинстве своем поблекшие, застывшие, искаженные, и я не понимаю, что они значат. Изредка встречаются такие, которые завораживают своей меланхолической красотой. Но их слишком мало, чтобы заполнить пустоту, которую Шатобриан назвал „пустынею прошлого“».
Многие вещи мы уже не в силах припомнить, но тем не менее способны их узнать. Однако такое узнавание не всегда возвращает нам тепло прошлого. Последнее трогает нас именно постольку, поскольку оно — прошлое, прошедшее. И потому еще оно так часто оставляет нас разочарованными: мы прожили его как настоящее, устремленное к широко распахнутому будущему; от него остался один лишь скелет. Это же делает паломничества столь тщетными. Нередко нам вовсе не удается отыскать следов собственных шагов. Пространство становится сообщником предателя-времени: сами места меняются. Но даже те, что, казалось бы, остались прежними, — для меня не прежние. Я могу пройтись по улицам Юзерша, Марселя, Руана. Я различу эти камни, но не найду своих надежд, желаний, страхов: я не найду себя. И если в этих местах я вызову в памяти какую-то сцену из прошлого, она будет закреплена здесь, заколочена, заперта, как бабочка в коробке; ее герои больше не движутся, никуда не идут. Их отношения обречены на неподвижность. А я сама — я уже ничего не жду.
Мало того что грядущее, обещанное в прошлом, перестало быть будущим — часто, воплощаясь в действительность, оно попросту обманывает наши ожидания. Не раз я проживала начало дружбы, казавшейся вечной; некоторые из таких отношений и вправду сдержали это обещание; другие обернулись равнодушием или даже враждой. Как относиться ко взаимопониманию, которое впоследствии было опровергнуто размолвкой? Было ли оно подлинным — в пределах той конкретной ситуации, — но обреченным не пережить ее? Или оно покоилось на иллюзии? А может, оно могло бы длиться вечно, но рухнуло из-за недоразумения? Ни на один из этих вопросов нельзя дать окончательный ответ: смысл прошедшего события всегда может быть пересмотрен. Не только вещественная сторона фактов ускользает от нас, но и их ценность остается неустойчивой; мы сомневаемся, колеблемся в своих суждениях — и сомнение это остается с нами навсегда.
Смерть человека, который нам дорог, — это резкий разрыв с собственным прошлым: а старик — это тот, за чьей спиной уже много умерших. «Моя слишком долгая жизнь похожа на римскую дорогу, обрамленную надгробными памятниками», — написал Шатобриан. Смерть близкого человека, друга лишает нас не только чьего-то присутствия, но и всей той части нашей жизни, которая была в нем заключена. Люди, которые старше нас, уносят с собой часть нашего собственного прошлого. Есть шестидесятилетние, которые, теряя родителей или друзей своего поколения, испытывают потерю определенного образа самих себя — того, что хранил усопший: вместе с ним уходят детство, юность, определенные воспоминания, что можно было разделить только с ним. Но по-настоящему безутешны старики тогда, когда они теряют более молодых, тех, кого они связывали с будущим, особенно если эти люди были ими рождены, воспитаны, сформированы: смерть ребенка, внука — это внезапный крах целого замысла; всё становится нелепо тщетным — усилия, жертвы, надежды, в него вложенные. Исчезновение друзей нашего возраста не несет такого горького ощущения крушения, но сводит на нет отношения, которые связывали нас с ними. Когда умерла Заза, я была слишком устремлена в будущее, чтобы оплакивать свое прошлое, — и я плакала только по Зазе. Но гораздо позже я вспомнила, как была ошеломлена смертью Дюллена, хотя у нас и не было настоящей близости. Тогда рушился целый пласт моей собственной жизни: Фероль, Ателье, репетиции «Мух», веселые ужины, на которых он делился своими воспоминаниями, — всё исчезло вместе с ним. Позже были стерты наши согласия и разногласия с Камю; растворились наши встречи, наши разговоры с Мерло-Понти — в Люксембургском саду, у него или у меня дома, в Сен-Тропе; и долгие беседы с Джакометти, визиты в его мастерскую. Пока они были живы, воспоминания не требовались: наше общее прошлое продолжало жить в них. Теперь они унесли его в могилу; в моей памяти осталась лишь его застывшая копия.
