с профилем Старого Короля на них. А еще — расческу, ту самую что ей Богуш подарил, из черепаховой кости с серебряной инкрустацией… самая дорогая вещь у них в доме.
Одной рукой прижала к себе сына и кошелек, другой — нашарила на полке нож, тот самый, которым Богуш разделывал дичь. Не знала, зачем берёт нож. Против черноты, пожирающей звёзды, нож бесполезен. Но рука сама нашла рукоять… хоть что-то.
Она выбежала обратно на крыльцо. Деревня просыпалась — хлопали двери, мелькали огоньки фонарей и свечей, кто-то кричал, кто-то плакал. Выла собака. Мычала корова у Пшеничных. Где-то плакал ребенок.
А чернота ползла. Она была уже ближе — не над лесом, а над крайним полем, тем, что за речкой. Влада видела, как тьма сожрала последние звёзды над горизонтом, и теперь вместо неба там была стена. Она сглотнула, огляделась вокруг. Лошадь у них была, но на ней Богуш в лес подался, куда она пешком…
И тогда — земля вздрогнула. Не сильно. Как вздрагивает, когда далеко-далеко что-то тяжёлое падает. Кружка на столе звякнула о миску. Дрогнули ставни.
Потом — второй толчок. Сильнее. Яник проснулся окончательно, вцепился ей в шею, заплакал. Из-под крыльца посыпалась сухая глина.
И третий.
Она не поняла, что увидела. Но сейчас она ничего не сказала. Просто стояла на крыльце, прижимая к груди сонного сына, сжимая нож мужа, и смотрела, как небо над Хромецким лесом раскалывается пополам.
И первое, о чём она подумала — не о себе.
Богуш. Богуш в том лесу. С луком и силками. Пошёл за куропатками.
Если повезёт — с фазаном.
Глава 20
Глава 20
Демоны напали внезапно, появившись из ниоткуда. Только что — темное небо над головой, неровный свет светильника, повешенного на облучке телеги, неторопливый шаг лошади, стук колеса о неровности и тут же, без перерыва — они.
Он удивился бы, если бы у него остались силы для эмоций — обязательно удивился. Потому что и прежняя Беатриче прекрасно видела в темноте и слышала все что вокруг происходит, а уж нынешняя… он думал, что застать ее врасплох никто и никогда не сможет.
Но они появились из темноты и Беатриче тут же исчезла с облучка телеги, материализовавшись в виде стремительного вихря, который появлялся то тут, то там и от нее во все стороны летели какие-то темные ошметки, раздавалось рычание и какие-то вовсе невообразимые звуки, не то писк, не то стон, не то песня…
Рядом завозился связанный Квестор, он поднял голову, стал извиваться как змея, чтобы сесть в телеге, его единственный глаз полыхал огнем.
— Это чудо… — сказал он и его слова каким-то образом повисли над визгом и рычанием, над глухими шлепками и ударами, над всеми этими отвратительными звуками.
— Чудо… — повторил он, всматриваясь в темноту: — это — Истинное Дитя и ее сила. Она — прекрасна!
— Эта прекрасность тебя убьет, Квестор… — ответил Лео, просто чтобы не молчать. Инквизитор издал сухой смешок, продолжая жадно впитывать битву глазами.
— Ты примитивен, Леонард Штилл. — говорит он: — ты недоразвитая обезьяна, павиан, единственная реакция которого на неизведанное — страх. Ты встретил одно из чудес вселенной на своем пути и что ты сделал? Всунул ей нож под ребра… человек, у которого в руке нож будет решать проблемы одним способом, ограниченная ты мартышка. Посмотри на нее… это Прорыв, это демоны-разведчики, чтобы сражаться с ними нужен полк тяжелой пехоты и маги не ниже Третьего Круга, а желательно — Архимаги. И что? Она проходит через них как раскаленный нож через масло, как молот через бумажный щит. Ты ведь даже не поговорил с ней…
— … наговорился я с ней уже… — отвечает Лео, снова лишь для того, чтобы что-то ответить. В глубине души он признавал, что Квестор был прав и от того было только хуже. Леонард Штилл, самый большой идиот в истории человечества.
Звуки битвы затихают и над телегой вырастает тень. Она склоняется поближе и светильник выхватывает из темноты лицо Беатриче, на нем — брызги темной жидкости, словно кисть в краску окунули и потом — с размаху брызнули в нее.
Она склонилась над телегой и некоторое время смотрела на них — молча, неподвижно, только светильник раскачивался на облучке и тени плясали по её лицу. Потом достала нож и Лео вздрогнул, непроизвольно, всем телом, но она лишь перехватила лезвие и двумя короткими движениями рассекла ему путы на запястьях. Потом — на щиколотках. Повернулась к Верди, резанула его верёвки. Убрала нож.
Спрыгнула с телеги и пошла вперёд по дороге, не оглядываясь. Лошадь, словно привязанная к ней невидимой нитью, тронулась следом. Лео сел. Руки не слушались — пальцы распухли, онемели, он растирал запястья, чувствуя, как в них возвращается тупая, саднящая боль. Кожа содрана до мяса, кровь запеклась и потрескалась коростой. Он поднял голову и увидел обочину дороги.
Там лежало что-то. Несколько… кусков. Светильник качнулся и на мгновение выхватил из темноты длинную конечность с тремя — нет, четырьмя — суставами, вывернутую под углом, который не бывает ни у людей, ни у животных. Кожа на ней была гладкой, влажной, цвета сырой печёнки. Чуть дальше — ещё что-то, бесформенное, в луже густой, темной жидкости. Пахло… он не мог подобрать слова. Как будто кто-то вскрыл могилу трёхнедельной давности и одновременно — поджёг серу.
Он прищурился, вглядываясь. Демоны… он слышал про них, но никогда не видел. Так Квестор прав и Прорыв все же произошел?
Рядом тяжело сел Верди. Привалился спиной к борту телеги, единственный глаз обшаривал обочину — жадно, быстро, считывая. Губы шевелились, беззвучно.
— Шестеро, — сказал он наконец, хрипло. — Она убила шестерых за… сколько? Десять ударов сердца? Она чудесна, Штилл, чудесна. Ты не понимаешь, насколько она прекрасна… ты видел, как она двигалась? И это — только физические показатели, Штилл, только ускорение и усиление, представь, что будет когда она начнет пользоваться магией!
Лео не ответил. Он смотрел на спину Беатриче, уходящую вперёд по дороге, и думал о том, что пут на его руках больше нет, а бежать — некуда. Вокруг темнота, и в этой темноте — то, от чего осталась лужа цвета «дыры в земле» и четыре сустава на одной конечности. Мощной, сильной конечности, заканчивающейся острыми как серп когтями.
Конечно же она это знала. Да и… кто сможет от нее убежать? Зачем? Только для того, чтобы
