оставаться. И не каждый раз ногами.
Она фыркнула — почти улыбнулась.
— Ладно. Только если упаду — скажешь Бити, что виноват его трос, а не я.
— Договорились.
Она перебралась быстро — быстрее, чем он ожидал. На миг её силуэт завис под потолком в тусклом свете: руки на тросе, тело вывернуто, но под контролем.
Опасно. И почему-то правильно.
Когда она спрыгнула на платформу, пальцы у неё были красные, на коже — тонкие тёмные следы от оплётки.
Она посмотрела вниз, на Пита.
— Значит, я теперь не просто символ.
Это был не вопрос ради вопроса. Скорее — проверка, что же он думает на этот счет.
Пит поднял одну из стрел, провёл пальцем по насечкам.
— Ты и раньше не была «просто символом». Но теперь у нас есть способ, чтобы твоя решимость работала вместе с планом, а не вопреки ему.
Китнисс заметила, как осторожно он подобрал слова при ответе. Она всегда замечала такое.
— Ты поэтому всё это затеял? Чтобы я была полезной?
Пит поднял на неё глаза.
— В первую очередь чтобы ты оставалась жива. А полезность... пусть будет сопутствующим плюсом.
Она молчала — дольше, чем нужно для ответа. Потом кивнула, едва заметно, как кивают тем, кто сказал правду, от которой легче не стало.
— Я не собиралась стоять и смотреть. Даже до этого спец боекомплекта.
— Знаю, — ответил Пит. — Поэтому мне и нужно было сделать так, чтобы ты не бросалась за мной туда, откуда не выберешься.
Где-то сбоку лампа коротко моргнула, и полигон на мгновение погрузился в темноту.
Китнисс подняла лук и повесила за плечо. Значок пересмешницы на груди холодил кожу.
— Значит, буду теперь тебя прикрывать, — сказала она. — Я думаю, ты сможешь это учесть.
Они пошли к выходу. Он — уже прокладывая новые маршруты в голове, с учётом её высоты и её углов.
Она — прислушиваясь к тому, как изменилось ощущение лука за спиной. Не только оружие теперь. Часть крепнущей связи, способ быть ближе к нему даже там, куда он предпочитает идти один.
Глава 20
Ночью арсенал жил по своим законам. Днём он был складом — всё на виду, всё пересчитано. Ночью превращался в мастерскую: вместо шестерёнок — металл и порох, вместо маятника — редкий глухой лязг затвора.
Камеры висели в углах, но свет был приглушен вполовину, и красные точки объективов казались слепыми. Главное всё равно не в железе. Главное — в том, кто его держит.
Пит сидел за длинным столом, где лампа падала сбоку, оставляя половину столешницы в тени. Перед ним — разобранные пистолеты, ножи, горсть патронов, два магазина ровными рядами, тряпка, пропитанная оружейным маслом. Запах въедался в пальцы, в рукава — потом его можно было узнать в общем воздухе Тринадцатого, как отдельную ноту.
Он двигался спокойно и скупо. Шомпол проходил по стволу; палец проверял упор; взгляд отмечал каждую царапину — как факт, не как беду. Завтра рано. Завтра опять будет время, которое не прощает ошибок. Здесь, ночью, можно было сделать всё правильно.
Ритуал. Единственный, который остался от прошлой жизни — той, где руки знали, что делать, без какого-либо мыслительного процесса.
— Люблю смотреть, как ты это делаешь, кексик, — сказала Джоанна.
Она полулежала на соседнем столе, закинув ногу на ногу. Перед ней тоже лежало оружие: укороченный карабин, два крючковатых ножа и чёрная рукоять топорика с выбитой отметиной.
— Так аккуратно, так нежно. Если бы ты с людьми обращался хотя бы вполовину также бережно, все бы давно были счастливы, живы и по домам.
Пит не поднял глаз.
— С людьми сложнее. Они ломаются в неожиданных местах.
— Да ну. А я-то думала, ты как раз мастер именно по этой части.
Она взяла нож и лениво повела по лезвию тряпкой. Движения резкие, короткие, но точные — ни один палец не задел кромку.
— Кстати, — уронила она после паузы, — у нас теперь два вида сверхоружия. Ты — и её лук.
Она сделала вид, что взвешивает мысль на ладони.
— Даже не знаю, что страшнее. Ты хотя бы иногда улыбаешься. Лук — никогда.
Пит едва заметно усмехнулся.
— Лук без человека не стреляет.
— Люди тоже не всегда стреляют. Зато лук не задаёт вопросов и не смотрит так, будто ты только что утопил его котёнка.
***
Из соседней комнаты донёсся смех. Сначала один — прерывистый, с хрипотцой, потом другой, выше. Следом — голос, почти возмущённый:
— Я не храплю. Это двигатель у вас дребезжит.
— Двигатель не кричит «мама» во сне, — уверенно возразил Рейк. — Это точно не он.
— Это не «мама», я просто… — и смех накрыл их снова.
Пит различил Лин: её смех был тише, но живее — она выдавала его порциями, экономно. Они спорили о том, кто громче всех храпит в ховеркрафте, и сам факт такого спора — ночью, под бетонным потолком — казался роскошью.
Они живые, — подумал он. Не функции. Не строчки в списке. Живые люди, которые завтра пойдут за мной в темноту.
— Слышишь? — кивнула Джоанна. — Это твоя стая. Выясняют, кто сильнее мешает тебе спать на вылетах.
Она прищурилась.
— И кто, кстати?
— Я всё равно не сплю.
— Ой, прости, забыла. Наше любимое оружие в отдыхе не нуждается.
Она откинулась назад и посмотрела на него снизу вверх.
— Знаешь, кексик, если тебя когда-нибудь выключат, мы, наверное, даже не сразу заметим, что до этого ты был живой.
Пит на секунду задержал палец на затворе. Не потому что попало по больному — к её уколам он привык. Потому что в этой фразе была слишком точная нота.
— Заметите, — спокойно сказал он. — Некому будет делать всё тихо и аккуратно.
— Ого. Это почти личное. — Она наклонилась вперёд. — А по поводу сверхоружия… ты же понимаешь: если выбирать, я за тебя. Лук хорош, но разговаривать не умеет.
— Зато стреляет далеко.
— Я тоже, если хорошенько раззадорить, — сказала она так, будто это шутка, а не обещание.
***
Дверь шевельнулась почти неслышно.
Пит заметил тень под порогом раньше, чем повернулась ручка. Движение было аккуратным: человек, который не любит привлекать внимание.
Китнисс появилась в проёме с футляром для лука на плече. Волосы собраны в небрежный хвост; кончик выбился и
