никогда по-настоящему не запирались. Всегда оставалась возможность просочиться — для воздуха, для приказов, для чужих рук. Для шуток, которые проще оставить на столе, чем сказать вслух.
Он взял корку, повертел между пальцами. Запах ударил резко, кисло-сладкий — живой. На одном краю остался след зуба — слишком аккуратный, чтобы быть случайным.
Её способ сказать: «Я была здесь. Я думала о тебе. Не благодари.»
Пит положил корку обратно — чуть ближе к краю, но всё равно между коммуникатором и значком. Пусть лежит.
Он сел на край койки, упёрся локтями в колени и на миг позволил себе просто посидеть.
Тишина здесь была не пустой. В ней держались гул вентиляции, отдалённый смех, запах оружейного масла на пальцах и память о том, как щёлкает тетива — где-то наверху, в руках, которые учились быть не только символом.
Коммуникатор молчал. Птица на значке блестела холодно. Апельсиновая корка лежала между ними — напоминание: кто-то рядом всё ещё смеётся и ест апельсины.
Глава 21
Медпункт пах не кровью — антисептиком. Резким, сухим, выедающим запахом, который забивает всё остальное и превращает боль во что-то вроде технической неполадки. Если долго стоять у входа, можно почти забыть, что под белыми простынями — люди, а не списанные детали.
Пит остановился у порога, давая глазам привыкнуть к свету. Очередная операция закончилась не по плану – взяв на себя важную функцию отвлечения внимания, они собрали слишком много миротворцев на себе, пока Пит проворачивал диверсию. После серых коридоров и темноты улиц белизна казалась лишней — будто кто-то нарочно выкрутил яркость, чтобы проще было замечать пятна.
Койки стояли в два ряда. На ближней, у двери, лежал паренёк из тех, кого Лин сначала называет по номерам, пока не выучит имена. Бинт на лбу, волосы торчат в разные стороны, дыхание ровное, с хрипотцой. Дальше — знакомые лица.
Лин сидела на краю своей койки: ворот больничной рубахи застёгнут кое-как, левая рука перевязана, в локтевом сгибе — синяк от недавней капельницы. Планшет она всё равно держала в правой; большой палец время от времени нервно скользил по чёрному экрану — привычка движения.
— Тебе нужен отдых, — заметил Пит, подходя ближе.
— Я отдыхаю, — отозвалась Лин. — Планшет больше для моральной поддержки.
Голос хрипел: то ли от усталости, то ли от того, что она несколько часов подряд шептала в микрофон, не повышая тона.
— Пуля? — Пит кивнул на бинт.
— Осколок. — Лин пожала плечами. — Зашили. Сказали, через три дня снова смогу нажимать кнопки.
— Через два, — поправил он, глянув на шов. — Если не будешь героически таскать планшет по палате.
Она коротко усмехнулась и сунула планшет под подушку — не жест послушания, а уступка.
Следующий — Рейк. Он лежал, уставившись в потолок, и считал трещины в штукатурке. На груди — грелка, от неё поднимался едва заметный пар; под тонкой рубахой угадывались туго перемотанные бинты.
— Дышать можешь? — спросил Пит.
Рейк повернул голову так, будто только сейчас заметил его.
— Могу, — ответил он и демонстративно вдохнул. — Но рёбра считают, что это плохая идея.
— Имеют право, — сказал Пит. — Сколько их пострадало?
— По мнению врача или по моим ощущениям? — попытался пошутить тот. — Врач сказал — два. Я думаю — все.
— Я за врача, — Пит наклонился, проверяя, как лежит бинт. — Ещё один такой заход в лоб — и я выкину тебя из отряда не за ранения, а за отсутствие инстинкта самосохранения.
Рейк покраснел — на этот раз не от боли.
— Я хотел прикрыть Джоанну, — выдохнул он. — Она же…
— Она умеет прикрывать себя сама, — спокойно перебил Пит. — Твоя задача — оставаться живым, чтобы выполнять то, что я говорю. Остальное — бонус.
На следующей койке сидела Нова. Ноги поджаты, будто кровать могла исчезнуть в любой момент, и ей надо быть к этому готовой. На виске — тонкая полоска пластыря, на шее — свежий синяк от ключицы вверх. В руках она вертела пластиковый стакан с водой, не делая ни глотка.
— Тебя здесь быть не должно, — сказал Пит.
Нова чуть вскинула подбородок.
— Я не ранена, — ровно ответила она. — Они сказали «остаться на наблюдение».
— Они так говорят всем, кто дошёл сюда своим ходом, — заметил он. — Голова не кружится?
— Нет.
— Руки не дрожат?
Нова посмотрела на стакан. Пальцы были неподвижны.
— Нет.
— Тогда через час тебя здесь действительно не должно быть, — сказал Пит. — Но пока посиди. Привыкай к мысли, что ты все еще жива.
Она кивнула, не добавив ни слова. Это её «ничего» почти всегда означало «поняла».
В дальнем углу, за ширмой, кто-то стонал — тяжело, захлёбываясь. Кого-то привезли из другого сектора. Мир, который напрямую не касался «Феникса», но всё равно был частью той же войны.
Пит обошёл палату кругом — не спеша, но без остановок. Короткий вопрос, взгляд, иногда сухая шутка, нужная больше ему самому: так проще держать внутренний счёт. На кого можно опереться завтра. Кого придётся временно заменить. Кто не вернётся.
В конце ряда, у стены, он остановился.
На этой койке он сперва увидел не человека, а одеяло — слишком аккуратно расправленное, с ровно загнутым краем. Это не работа медиков: они двигаются быстрее. Это чьи-то внимательные руки.
Китнисс сидела на стуле, слегка наклонившись вперёд. Лук был прислонён к стене; футляр полуоткрыт, из-под края выглядывал тёмный древесный изгиб. На койке лежал парень, которого Пит видел в городе секунду — из соседней группы, тех, кто прикрывал отход. Теперь половину лица закрывала марлевая маска, грудь поднималась рывками.
Китнисс поправляла край одеяла, будто могла этим изменить ритм дыхания.
— Он вытащил нас, — тихо сказала она, не замечая, что Пит подошёл. Это было не признание и не отчёт — скорее шёпот в пустоту, для себя и для лежащего. — Когда они зашли справа, ты сам видел. Если бы он тогда не успел…
Она замолчала, подыскивая слова.
— Отвлек их на себя и подставился, — продолжила после паузы и криво усмехнулась. — Так что не смей теперь валяться долго. Нечестно.
Парень шевельнулся, но глаз не открыл. Неважно, услышал он или нет. Важно было, что она это сказала.
Пит стоял молча, не вмешиваясь. Она
