заметила его, обернулась, почувствовав взгляд. Подняла голову — без суеты. Просто посмотрела, будто проверяя: одобряет он её присутствие здесь или нет.
— Он был рядом с Джоанной, — сказала она вместо приветствия. — Когда на них заходили с трёх сторон. Я не успела бы снять всех. Он успел вытащить её из-под огня.
Китнисс опустила глаза на раненого.
— Знаешь, как это… неприятно — сидеть наверху и считать, кого ты не успеешь спасти?
Пит посмотрел на парня. Потом — на неё.
— Знаю, — ответил он. — Поэтому мы и тренируемся, чтобы смотреть на картину боя целиком.
— А я все равно вижу людей, — упрямо сказала она.
— Да, — согласился Пит. — Но, если думать только о людях — перестанешь считать дальше первого. Каждый человек ценен, но мы на войне.
Она кивнула. Видно было: ответ её не устраивает. Но спорить не стала. Вернулась к тому, что могла сделать здесь и сейчас: пригладила одеяло, поправила маску, чуть подтянула подушку.
— Долго он здесь будет? — спросила она.
— Если повезёт — неделя, — сказал Пит. — Если не очень, то две. Кости восстанавливаются медленнее, чем хотелось бы.
— Буду навещать, — сказала Китнисс просто.
Пит не ответил. Только отметил про себя: у него появляется новый фактор в планировании — люди, к чьим койкам будет приходить Китнисс. Они не должны превращаться в список потерь.
Дверь медпункта открылась без стука — как будто тут не режим тишины, а проходной двор. Внутрь ворвался чужой запах: не антисептика — чего-то сладкого, приторного.
— У кого день рождения, а? — раздался громкий шёпот, больше похожий на сценический выкрик.
Джоанна влетела, как тёплый сквозняк. На ходу доедала что-то в обёртке — конфету из тех, что умудряются тайком таскать с верхних уровней. Бумажку смяла и сунула в карман больничного халата, который сидел на ней так, будто она надела его для маскарада.
— Соблюдаем режим, — строго объявила она, оглядываясь по сторонам. — Режим нарушается только по особым случаям. Например, когда наш кексик снова вернулся целым.
Пара бойцов на дальних койках не сдержалась, хмыкнула. Рейк попытался приподняться и тут же поморщился — бинты напомнили о себе.
— Тише, — бросила ему Лин, но уголки губ у неё тоже дрогнули.
— Ты знаешь, — продолжила Джоанна, подходя к Питу, — я уже начинаю привыкать. Сначала думаю: «ну всё, в этот раз точно где-нибудь останется его красивый труп». Потом слышу шаги в коридоре — и каждый раз одно и то же разочарование. Живой. Целый. Даже без новых шрамов.
Она прищурилась, разглядывая его лицо.
— Хотя… дай проверю.
Не дожидаясь разрешения, Джоанна осторожно взяла его за подбородок и повернула голову в сторону, будто оценивала витрину. Пальцы были прохладными, пахли яблоком и металлом.
— Нет, — заключила она. — Ни одного драматичного пореза. Даже синяк не завёлся. Как нам тут, спрашивается, играть в трагедию, если главный герой не желает сотрудничать?
— Я не подхожу на главную роль, — сухо отозвался Пит. — Я — технический персонал.
— Вот именно. Технический персонал войны, — согласилась Джоанна. — Нажал кнопку — и где-то в Шестом перестали ездить грузовики. Романтика.
Она отпустила его, но осталась достаточно близко, чтобы видеть, как на щеке у него дёрнулась едва заметная мышца — единственный признак того, что слова попали.
— Ты перекрыла им кислород в городе, — сказал он.
— Я спасла наш отряд от окружения, — парировала Джоанна. — И вообще удивляюсь, как ты жил до меня. Наверное, скучно.
— Скучно не было, — ответил он. — Но беднее на комментарии.
— Слышали? — Джоанна повернулась к палате, приподнимая бровь. — Это был комплимент. В устах нашего кексика — почти признание в любви. Запишите кто-нибудь, а то он потом скажет, что этого не было.
— Кто тут кексик, ещё предстоит решить, — тихо заметила с койки Лин.
— Ты — моя совесть, — отмахнулась Джоанна. — А он — наш штатный призрак.
Она снова посмотрела на Пита — уже без показной лёгкости.
— Ладно. Шуточки шуточками, а я каждый раз, когда ты уходишь в своё «никуда», дышу через раз. И это чертовски раздражает. Так что договоримся: если уж тебе взбредёт не вернуться, хотя бы пошли мне знак. Я приду и лично вытащу тебя за шкирку оттуда, куда ты собрался.
— Туда, откуда я соберусь не возвращаться, тебя не пустят, — сказал Пит. — Слишком шумная.
— Значит, ты там заскучаешь, — усмехнулась она. — И сам прибежишь обратно. Что, собственно, и происходит.
Она бросила на тумбочку рядом с его коленом половину конфеты — уже без обёртки.
— Ты всё равно не признаешься, что хочешь сладкого, — сказала Джоанна. — Так что я буду делать вид, что верю в твою железную мужественность, а ты — что это тебе на самом не нужно. Договорились?
Пит посмотрел на конфету, потом — на её лицо, где усталость пряталась за ухмылкой, как за щитом.
— Договорились, — коротко сказал он.
Джоанна, довольная, пошла вдоль коек — как между рядами зрительного зала, раздавая реплики, подшучивая над бинтами и предписаниями. И только когда думала, что на неё не смотрят, бросала на Пита один быстрый, проверочный взгляд.
Китнисс всё это время молчала. Смотрела то на раненого, то на их перепалку, будто пыталась совместить внутри два мира: войну, которую делают приказами и шутками, и ту, что лежит под белым одеялом с трубками.
Когда Джоанна прошла мимо, Китнисс на секунду прищурилась.
— Обычай у вас такой? — спросила она, не без колкости. — На каждой операции — конфета главному призраку?
— Нет, — оскалилась Джоанна. — На каждой операции — проверка, что он ещё может есть. Если перестанет — будем бить тревогу.
Она наклонилась ближе и добавила тише:
— И не смотри так мрачно. Нужно добавлять ему красок в жизнь, ему и так тяжело.
Китнисс фыркнула, но взгляд на миг стал мягче.
***
В коридоре было прохладнее, чем в палате. Тот же серый бетон, та же строгая геометрия линий, тот же приглушённый гул вентиляции — фон Тринадцатого, который перестаёшь замечать, пока не вернёшься снаружи.
После горящего асфальта и криков в узком дворе этот коридор казался почти домашним.
Пит вышел, придерживая Лин за локоть — больше затем, чтобы она
