цеплялся за воротник. В руках — коробка с отметками Бити.
— Хоть бы дверью хлопнула, — беззлобно бросила Джоанна. — А то подумают, что сюда заходят приличные люди.
— Ты просто начни выходить через другую дверь, — спокойно ответила Китнисс. — Тогда и подумают.
Она вошла, поймала взгляд Пита и на секунду задержалась на нём — проверяя: всё ли на месте. Он коротко кивнул. За последние дни это стало их немым ритуалом.
— Бити просил принести использованные наконечники, — сказала она, ставя коробку на стол. — Те, что он дал перед госпиталем, и те, что после. Хочет посмотреть, что с ними стало.
Джоанна приподняла бровь.
— Так вы пришли к нему не потому, что захотелось поиграть в оружейный кружок?
Китнисс не отвела взгляд.
— Мы пришли, потому что его стрелы пригодились. Очень. И если мы всё равно летаем туда, где над нами висят бомбы, мне бы хотелось иметь в запасе не только злость и обычный стальной наконечник.
Пит продолжал держать пистолет, но движения на миг замедлились — не из-за слов, из-за того, как она их выговорила. Без героики. Как сухую необходимость.
— Он дал тебе лишние секунды жизни, — коротко сказал Пит. — Тогда, на крыше. Эти секунды мы и покупаем.
— «Покупаем секунды», — Джоанна усмехнулась мягче обычного. — Сколько стоит секунда? Пачка крупы? Новый бинт?
Китнисс открыла коробку. Внутри лежали наконечники: один с насечками, другой потемневший, третий со следами перегрева; тросовой — с содранной кромкой. Она перекладывала их осторожно.
— Две шумовые. Одна ослепляющая, тренировочная. И тросовая. Трос, кстати, цел. Руки после него… — она посмотрела на свои пальцы, — терпимо.
— Скажи Бити, что его трос мягче, чем выглядит, — хмыкнул Пит. — Ему понравится.
— Скажу. — И добавила, не поднимая глаз: — И что его стрелы не подводят.
Джоанна театрально прикрыла сердце ладонью.
— О, огонёк, ты сейчас почти сказала «спасибо». Ещё чуть-чуть — и я разрыдаюсь от счастья.
***
Китнисс закрыла коробку и машинально коснулась значка пересмешницы на груди — холодный, настоящий.
— Если кто и должен быть на плакатах, — сказала она, — так это те, кто шьёт нам жилеты и чинит связь. Или те, кто вытаскивает раненых. А не мой профиль и дикая птица.
— Птица, значит, — Джоанна медленно повернула голову. — Забавно.
— Этот символ поднимает их на бунт, но не только он. Плакаты не согреют и не накормят, и не дадут лучшей жизни, пока сам не возьмешься.
В голосе не было истерики. Было ровное, усталое знание. Джоанна хмыкнула — и на секунду стала казаться старше, чем обычно кажется тем, кто слышит ее шутки.
— Из трибун мир виден лучше, чем из клетки, огонёк. Но ты права в одном: дым одинаковый и там, и там. Просто на трибунах его показывают красиво.
Она ткнула тряпкой в плечо Пита.
— Скажи что-нибудь умное, кексик. А то я сейчас начну читать мораль.
Пит отложил пистолет и выстроил детали в ряд. Чётко. Тихо.
— Плакаты — не наша работа, — сказал он. — Наша — чтобы мы возвращались живыми.
Он посмотрел на Китнисс.
— Ты наверху, когда надо. Прикрываешь меня. Не споришь с планом.
Потом — на Джоанну.
— Ты рядом, когда надо – и когда не надо, тоже рядом. Не даёшь нам забыть, что мы ещё люди.
Из соседней комнаты донёсся протяжный, нарочито громкий храп — кто-то из троицы изображал «главную угрозу». За ним — дружный рёв «заткнись!» и тихое «это не я».
— Вот видишь, — удовлетворённо кивнула Джоанна. — Все на местах. Ты чистишь оружие, молодёжь выясняет, кто громче, а мы с огоньком тебя делим.
— Я ни с кем его не делю, — спокойно сказала Китнисс. — Я делю с ним вылеты. Остальное — пусть делает, как хочет.
Фраза прозвучала просто — и от этого более весомо.
Джоанна вгляделась пристальнее.
— Ого. Это уже заявка.
Потом усмехнулась и отступила, словно отметила границу.
— Ладно. На сегодня хватит. Не хочу, чтобы наш кексик окончательно зачерствел.
— Почему ты говоришь о нём, как о выпечке? — не удержалась Китнисс.
— Всё лучше, чем как о святыне, — бросила через плечо Джоанна и у двери добавила: — Не засиживайтесь.
Дверь закрылась, оставив запах апельсина и оружейного масла.
***
Голоса в соседней комнате потекли дальше: спор о храпе перетёк в обсуждение того, кто дольше выдержит в ховеркрафте и не заноет. Они смеялись тихо, с оглядкой — будто сама база могла сделать замечание за лишнюю человечность.
Китнисс складывала наконечники обратно. Пальцы двигались уверенно, но медленнее обычного. Закрыв крышку, она постояла секунду, не убирая рук.
— Она правда думает, что… — начала Китнисс негромко, не глядя на Пита. — Что тебя нужно делить?
Пит посмотрел на её профиль — линия скулы, чуть сжатые губы.
— Думаю, она просто переводит всё в шутку. Иначе будет слишком больно.
— Ей?
Пит чуть выдохнул.
— Всем. Включая тебя.
Он вытер руки чистой тряпкой.
— У нас нет времени, чтобы делить друг друга. Его едва хватает, чтобы делить задачи.
Китнисс подняла взгляд. В нём не было обиды — скорее проверка: «ты опять прячешься за рациональным?»
— Тогда не распадайся, — сказала она тихо. — Мы привыкли, что ты один. Но теперь ты не один.
Она коснулась пальцами рукава его куртки — еле-еле, как проверяют ткань на прочность, — и тут же убрала руку.
— Я отнесу это Бити. Пусть порадуется: его работа пережила ещё один день.
— Пусть сделает ещё, — сказал Пит.
Китнисс кивнула, забрала коробку и лук, и вышла. Её шаги отсчитывали расстояние по коридору, пока не растворились в общем шуме базы.
***
Каюта встретила его знакомым полумраком: узкая койка, металлический шкаф, стол, который упорно не становился «письменным».
На столе лежали три предмета.
Чёрный коммуникатор — ближе к краю, напоминание: даже сон теперь по расписанию. Рядом — значок пересмешницы, снятый и положенный лицом вверх. Свет цеплялся за золотые контуры, превращая птицу то в огонь, то в кусок металла.
А между ними — мелочь, которую он не оставлял сам. Апельсиновая корка, свёрнутая в тугую спираль. Она лежала небрежно, но не случайно — ровно посередине, как знак препинания.
Пит на секунду задержал взгляд.
Джоанна, конечно.
В Тринадцатом двери закрывались, но
