— Хилфред, посмотри на меня.
— Суп готов, ваше высочество.
— Я не голодна. Посмотри на меня!
— Не хочу, чтобы он подгорел.
— Хилфред!
Он молча смотрел в пол.
— Что ты такого сделал, что не можешь посмотреть мне в глаза?
Он не ответил.
От страшной догадки, вдруг пришедшей ей в голову, Аристу охватило отчаяние. Он не собирался ее спасать. Он не был ей другом. Предательство Хилфреда она не сможет пережить.
— Так это правда… — Ее голос дрогнул. — Ты поверил всему, что про меня говорят: что я ведьма, злодейка, что я убила отца из-за жажды власти. Кому ты теперь служишь — Сальдуру или кому-то еще? Ты отбил меня у дворцовой стражи ради личной выгоды? Или все это часть вашего гнусного плана… чтобы следить за мной, чтобы заставить меня доверять тебе и что-то выведать?
Хилфред напрягся. Его затрясло, как в лихорадке. Он выглядел так, словно она осыпала его ударами.
— Ты мог хотя бы сказать мне правду! — вскричала Ариста. — Ты в долгу уж если не передо мной, то хотя бы перед моим отцом! Он тебе доверял. Лично выбрал тебя моим телохранителем! Он дал тебе возможность подняться по службе и пользоваться всеми привилегиями придворной жизни. Он в тебя верил!
Хилфреду было тяжело дышать. Он отвернулся от нее, схватил шарф и бросился к двери.
— Да, иди, иди! — закричала она. — Скажи своим новым хозяевам, что ничего не вышло! Скажи им, я не поверила. Передай Саули и прочим мерзавцам, что… что я не такая дура, как они думали! Тебе надо связать меня и заткнуть мне рот, Хилфред! Скоро ты поймешь, что меня не так-то просто отправить на костер, как всем вам кажется!
Хилфред с силой ударил рукой по дверному косяку, отчего Ариста вздрогнула. Он круто развернулся. Глаза горели диким огнем, которого она никогда раньше не видела. Она в страхе попятилась.
— Вы знаете, почему я вас спас? — дрожащим, надломленным голосом закричал он. — Знаете?
— Чтобы… чтобы сдать меня и получить…
— Нет! Не сейчас! Тогда! — воскликнул он, взмахнув руками. — Много лет назад, из горящего замка! Вы знаете, почему я это сделал?
Она молчала, боясь пошевелиться.
— Я ведь был там не один. Возле замка собралось полно народу: стражники, священники, слуги — все просто стояли и смотрели. Они знали, что вы внутри, но никто ничего не делал. Они просто смотрели, как горит дворец. Увидев, что я бегу к замку, епископ Сальдур приказал мне остановиться. Сказал, что уже слишком поздно, что вас не спасти, что я погибну. Я поверил ему, на самом деле поверил, но все равно бросился в огонь. А знаете, почему? Знаете? — кричал он.
Ариста покачала головой.
— Потому что мне было все равно! Я не хотел жить… не смог бы жить, если бы вы погибли. — По покрытому шрамами лицу покатились слезы. — Но не просите меня быть вашим другом! Это слишком жестокая пытка. До тех пор, пока я могу оставаться на расстоянии, пока… пока нас разделяет стена, пусть даже только из слов, я могу терпеть… я могу выносить это. — Хилфред вытер глаза шарфом. — Ваш отец знал, что делал. О, он прекрасно знал, что делает, когда назначил меня вашим телохранителем. Я умер бы тысячу раз, чтобы защитить вас. Но не просите меня быть ему благодарным за ту жизнь, которую он мне устроил, потому что в жизни этой не было ничего, кроме боли и страданий. Я бы предпочел умереть той ночью много лет назад или в Дальгрене. Это избавило бы меня от вечной муки. Мне не пришлось бы смотреть на вас, не пришлось бы просыпаться каждое утро, мечтая о том, чтобы я родился сыном великого рыцаря или вы — дочерью бедного пастуха!
Он прикрыл глаза и прислонился головой к дверному косяку. Ариста не помнила, как подошла к нему. Она коснулась руками его лица и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в изуродованные губы. Он не двигался, но вздрогнул. Он не дышал, но слегка приоткрыл рот.
— Посмотри на меня, — сказала она, разводя руки и показывая свое рваное, грязное платье. — Тебе не кажется, что дочь самого бедного пастуха пожалела бы меня? — Она взяла его руку и поцеловала ее. — Ты сможешь меня простить?
Он изумленно посмотрел на нее.
— За что?
— За мою слепоту.
Уже много дней «Изумрудная буря» медленно шла на восток, преодолевая встречный ветер, который никак не желал менять направление. Чтобы не отклониться от заданного курса, приходилось прилагать немалые усилия, и потому команды мачт работали ночи напролет. Ройсу, как обычно, досталась ночная вахта. В этом не был виноват Дайм, капитан грот-мачты, человек, по мнению Ройса, справедливый, но привилегиями пользовались более заслуженные матросы, тогда как Ройс в команде был новичком. Впрочем, он не имел ничего против этого. Ему даже нравилось проводить ночи на мачте. Он наслаждался свежим воздухом и в темноте среди канатов чувствовал себя, словно паук на паутине. Здесь он мог расслабиться, отдохнуть от постоянного напряжения, подумать, а иногда и поразвлечься, мучая Берни, который всякий раз, стоило Ройсу исчезнуть из виду, впадал в панику в ожидании подвоха.
Ройс висел в сетях футокса, ноги болтались в воздухе на высоте почти сотни футов. Над головой поблескивали россыпи звезд, молодой месяц, похожий на кошачий глаз, наблюдая за ним из-за горизонта, отбрасывал на воду серебристую лунную дорожку. На носу, квартердеке и корме мерцали фонари, очерчивая силуэт «Изумрудной бури». Слева Ройс видел темное побережье Калиса. Густые заросли то и дело перемежались выдававшимися в море величественными утесами или кипенно-белыми во мраке ночи водопадами, переливающимися в лунном свете.
Морская болезнь прошла. Первая неделя на борту была сущим кошмаром, Ройс не мог припомнить, чтобы когда-либо прежде ему было так плохо. Тошнота и головокружение напоминали состояние, которое испытывает изрядно напившийся человек, а Ройс ненавидел это ощущение. Большую часть первой ночи он провел в обнимку с носовой фигурой корабля — его постоянно рвало за борт. Через четыре дня тошнота прекратилась, но еще долго он чувствовал себя вконец обессилевшим и быстро уставал. Только по прошествии нескольких недель он окончательно пришел в себя и лишь время от времени вспоминал о первых мучительных днях. Однако в такие минуты, как сейчас, сидя на снастях и глядя на темное море, он забывал обо всем. Его завораживала красота черных волн, грациозно сверкавших белыми гребешками в свете яркой луны, и россыпи звезд на небе. Затмить эту красоту могло только одно-единственное лицо.
«Что она сейчас делает? Может, тоже смотрит на луну и думает об мне?»
