Гэв Торп - Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том 2

— И она его добилась?

— Для себя — да. Не уверен, что труппа будет рада и дальше работать с ней.

— Я думаю, у нее есть и другие предложения. Сегодня вечером доставили цветы от Лютце из Императорского Театра Таррадаша.

Детлеф пожал плечами:

— Разумеется. Театр — это гнездо стервятников. А Ева — лакомый кусочек.

— Весьма, — отозвалась она, чувствуя, как язык защипало от красной жажды.

— Жени, — проворчал Детлеф.

— Не волнуйся, — ответила она. — Я думаю, у нее жидкая кровь.

— Лютце ее не получит. Там ей годами пришлось бы ходить в начинающих, прежде чем получить нечто похожее на главную роль. Я подыщу для нее что-нибудь после того, как «Доктор Зикхилл и мистер Хайда» сойдет со сцены.

— Она останется?

— Если она настолько умна, как я думаю. Бриллиант нуждается в оправе, а у нас лучшая труппа в Альтдорфе. Она не захочет быть Лилли Ниссен, окружающей себя пятиразрядными актрисками, чтобы ярче сиять на их фоне. Чтобы расти дальше, ей нужно соперничать с сильными.

— Детлеф, она тебе нравится?

— Она лучшая молодая актриса этого сезона.

— Но она нравится тебе?

Он повел плечами.

— Она актриса, Жени. Хорошая, возможно, великая актриса. Вот и все. И чтобы понять это, не обязательно ее любить.

Внимание Женевьевы привлекли подавленные всхлипы. У служебного входа Рейнхард тряхнул за плечи Иллону. Они ссорились, и Иллона явно была очень расстроена. Нетрудно было догадаться о причине их ссоры. Мимо пары протопал Поппа Фриц, сгибаясь под тяжестью огромной корзины с цветами.

Рейнхард притянул Иллону к себе и попытался успокоить ее в своих объятиях.

— Это все пьеса, — сказал Детлеф. — Она заставляет нас узнавать о себе то, чего мы, возможно, предпочли бы не знать.

Тьма была в его глазах.

После трех дней пешего пути Шейдт подходил к Альтдорфу. Анимус теперь вел себя тихо, и он вспоминал подробности своего путешествия, как будто пытался сложить из кусочков яркий, но быстро исчезающий из памяти ночной кошмар. Гибли животные, и люди тоже. Боль стала теперь его постоянной спутницей. Но это было не важно. Эта боль принадлежала словно не ему, а кому-то другому, не имеющему отношения к его душе, его сердцу. Башмаки с ног придется срезать, в них запеклась кровь. Его левая рука сломана и нелепо болтается. Одежда изодрана и вся в дорожной грязи. Лицо стало застывшим, неподвижным, точная копия приросшей к нему маски. Не ощущая своих ран, Шейдт нога за ногу устало тащился по глубокой колее проселочной дороги.

Впереди были городские ворота. Перед ними толпился народ, дожидаясь, когда с их товаров возьмут императорскую пошлину. Там же стояла стража, очевидно высматривая уголовников и убийц. А солдаты собирали свою десятину с торговцев, явившихся в Альтдорф со скоропортящимися товарами, шелками, драгоценностями или оружием.

Две молоденькие проститутки перешучивались с караульными. Осел картинно испражнялся прямо посреди дороги, вызвав переполох среди людей, старавшихся отодвинуться подальше от его хвоста, и жаркий спор между владельцем скотины и остальными очевидцами безобразия. Шейдт присоединился к группе пеших странников и ждал, когда их пропустят. В воротах офицер стражи проверял кошельки. Тех, у кого было меньше пяти крон, в город не пускали. В Альтдорфе и без того хватало нищих.

Пропустили уличного торговца сластями с лотком пирожных. Теперь настала очередь Шейдта. Офицер рассмеялся.

— У тебя шансов нет, голодранец.

Анимус пробудился в голове Шейдта и уставился на офицера. Смех оборвался.

— Я служитель Солкана. Альтдорфский университет поручится за меня, — пояснил Шейдт.

Офицер недоверчиво смотрел на него.

— Ты больше похож на бродягу с помойки.

— Дайте мне пройти.

— Тогда показывай деньги.

У Шейдта их не было вовсе. Он, должно быть, потерял их за время пути вместе со шляпой и плащом. Офицер повернулся к следующему в очереди, моряку, возвращающемуся на свой корабль в альтдорфские доки, и принялся проверять его бумаги.

— Дайте мне пройти, — повторил Шейдт.

Офицер не обращал на него никакого внимания, его грубо отпихнули с дороги.

Шейдт проковылял шагов двадцать назад на непослушных ногах. Потом он пригнул голову и ринулся к воротам. Его голова проскочила между моряком и офицером, а плечи припечатали обоих мужчин к железной решетке ворот. Тенькнула тетива, и арбалетный болт ударил его в спину.

Он ухватился за прутья решетки и раздвинул их легко, будто занавески. Он слышал проклятия солдат и остальной толпы. Железо выгнулось и лопнуло. По другую сторону ворот разносчик сластей в ужасе смотрел на происходящее, роняя с лотка пирожные.

На пути у Шейдта оказался моряк. Шейдт сжал кулак и ударил парня с такой силой, что у того нос вышел на затылке. Когда он выдергивал окровавленный кулак, раздалось хлюпанье, словно он вытащил руку из миски с густой полузастывшей овсяной кашей.

Солдат замахнулся на него коротким мечом, и Шейдт закрылся покалеченной рукой. Клинок угодил ему в предплечье, застряв в сломанной кости. Шейдт резко двинул рукой вперед, ударив владельца меча в лицо кромкой его же оружия. Солдат рухнул с разрубленной головой, освободив ему путь. В воротах теперь была дыра. Шейдт прошел в нее, из руки его все еще торчал меч.

— Стой, именем Императора! — прокричал офицер.

Шейдт почувствовал удар в спину, его бросило вперед. Устояв на ногах, он обернулся и увидел, что офицер стоит в облаке дыма. Человек держал в руках кремневый пистолет. Шейдт ощутил, как воздух холодит его обнажившиеся лопатки. Пуля взорвалась, и ее осколки разлетелись, разрывая в клочья его одежду и кожу. Офицер насыпал в пистолет порох из рога и потянулся к мешочку со свинцовыми пулями.

Шейдт устремился к офицеру и здоровой рукой вырвал у него рог. Он вытряхнул белый порошок из него прямо человеку в лицо и ухватил пистолет за дуло, просунув палец в спусковую скобу. С предохранителя тот был снят.

Глаза офицера в панике расширились, он задохнулся.

Шейдт локтем ударил офицера в кадык, сбив его на мостовую. Он поднес пистолет к напудренному, как у клоуна, лицу и нажал на курок костяшкой пальца. Кремень высек искру прямо офицеру в глаза. Вокруг головы человека вспыхнуло облачко огня, и Шейдт пошел прочь. Когда он торопливо шагал от ворот, перерубленная в предплечье рука оторвалась и упала в придорожную канаву.

Ему нужно было поупражняться в превращениях. Не в смысле грима — все эти спрятанные в ладони вставные зубы, эластичные парики, морщины, которые видны лишь при определенном освещении, — но во всем остальном. Кто-то другой, может, сделал бы из себя чудовище внешне. Чтобы выглядеть убедительным, Хайда Детлефа должен вырастать изнутри.