сурово.
– Наказания вы оба все-таки заслуживаете, – сказала она. – Но не вечных мук! Воровали, это правда. Ну да кто у нас не ворует… многие воруют побольше и понаглее вашего.
Кобыла уж на всякое наказание был согласен: от Родины-Матери все одно лучше выйдет, чем от каких-то индийских богов. Опять же, какое-никакое снисхождение очевидно… Эту мысль вполне разделял и Раджникант. Воровал, это правда. Заслужил наказание. Но лучше бы, конечно, чтобы не вечное… полегче как-то, да и с заветной пенсией в перспективе…
* * *
Кобыла обмакнул валик в ведро с зеленой краской, стряхнул – и провел очередную широкую линию по жухлой траве. Крашеный газон вблизи-то выглядел глупо, но если высокое начальство не станет близко подходить и сильно присматриваться – картина получится благообразная.
Как-то так на его памяти в вооруженных силах все всегда и работало. Причем отнюдь не только в российских: в индийских наверняка тоже. И во многих других.
А тот Полигон, где они с Нахом трудились в поте лица, был не российским и не индийским. Лежал он где-то за невидимой для людей, но всегда слишком близкой границей.
Нах выгнул затекшую от работы спину, закряхтел.
– Я все-таки думаю, Андрей, что по десять лет за каждую взятку и каждое хищение – крутовато.
– А ты бы вечную службу Вирудхаке предпочел? Или к Шиве на ПМЖ?
– Нет, но…
– Вот и не вякай. Уж прости, не нашел я получше варианта! Можешь еще кому из своих богов пожаловаться: Вишне, Брахме…
– Нет уж, спасибо… ты прав. Нищие не выбирают, нам и так чертовски повезло. Давай тогда хотя бы перекур? Не могу уже, спина болит!
– Вот это дело. Давай. Только сигарета с тебя.
Они отложили валики, присели на сухую, еще не покрашенную траву. Раджникант вытащил из нагрудного кармана мятую пачку, Кобыла чиркнул спичкой. Затянулись по паре раз, глядя вдаль.
– Красиво…
– И не говори!
Этот странный Полигон в ином плане реальности, отделенный от привычного мира мембраной тонкой духовной материи, был великолепен. Раскинулся до горизонта в любую сторону, куда ни глянь. Много, много травы: еще красить ее и красить. За каждую взятку и каждое хищение. Но ничего! Зато ряды могучих межконтинентальных баллистических ракет, сияющих серебристыми боками в лучах красного солнца, услаждали взор. Словно купола храмов: стройные и сплоченные ряды. Пудовый метафорический кулак Кузькиной Матери.
Раджникант, залюбовавшись красотами Полигона, начал вдруг напевать русскую песню о столь понятных ему вещах. Правда, слова безбожно переврал, инородец…
– На чем ты медитируешь, товарищ светлых дней? Какую мантру дашь душе измученной моей? Сатья Саи наш батюшка, Махатма – свет души…
– Ничего, Раджникант. Вот срок отмотаем, выпустят в родной план реальности – мы с тобой не на сказочное Бали, а в Карелию махнем. Шива там не достанет. Я тебе такие места покажу…
– Пустое. Вот как выйдет срок, тогда и разберемся. А пока давай-ка споем лучше.
Сигареты труженикам Полигона полагались гадкие, вонючие: одно слово – казенные. Так что дым Кобыла вдыхал без особенного удовольствия, но уж чем богаты – тем и рады. Сложно ему раньше было понять этот принцип, да теперь стало легко. Вот и слова песни легли на душу.
– На что мне жемчуг с золотом, на что мне art nouveau? Мне кроме просветления не нужно ничего…
Ольга Цветкова
Неправильное лето
У полосатой кошки Ташки случилась ложная беременность. Ходила смешная, с отвисшими титьками, как маленькая мохнатая корова. Мы с Мишкой и Лёшей таскали ей по очереди рыбьи хвосты, куриные кости и остатки каши. Это Лёша нам и сказал, что беременность ложная. Я тогда бегала по соседям и спрашивала, не нужны ли кому котята – скоро родятся. А он и говорит: не будет никаких котят.
– А ты что, свечку держал? – Мишка сидел на подоконнике в подъезде, поставив ногу на батарею, уложив веер карт на острое колено.
Потолок в чёрных пятнах от «бабочек», за окном дождь – а то бы мы не тут сидели, а на лавке во дворе. Мишка был старше меня года на полтора и казался в свои пятнадцать уже совсем взрослым. Мне нравилось смотреть на его профиль на фоне серого, в разводах, стекла. На прямой нос, который будто бы постоянно был настороже, принюхивался, твёрдый подбородок, плотно сжатые губы.
– У меня тётя ветеринар, – не очень уверенно ответил Лёша.
Он тоже сидел. Хотел уступить место, но я усадила его обратно. Мама мне новые джинсы купила и убила бы, сядь я в них на жвачку или ещё на какую дрянь.
– Так то тётя, не ты. Ишь заливает, – Мишка хитро сощурил карие глаза. – Или Изотову хочешь впечатлить?
Изотова – это я. Покраснела, конечно, до самых ушей, но вовсе не из-за того, о чем Мишка наверняка подумал.
– Твой ход, – пробурчала, взяв из колоды карту.
Мы продолжили играть, и я три раза подряд осталась «дураком». Потом Лёша дал мне коснуться своего железного кольца «на удачу», и повалили козыри. Но выиграть я так и не успела, потому что с четвёртого этажа спустилась бабка Зоя и пригрозила вызвать милицию, если мы немедленно не уберёмся из подъезда. Орала, что накурили тут, не продохнуть. А мы и не курили вовсе. Только Мишка немного.
Котята, кстати, у кошки всё же родились. Но это были ложные котята.
Ту песню я караулила уже вторую неделю, и даже кнопку записи на магнитофоне успела тыкнуть в первые секунды. А тут р-р-раз и звонок в дверь. По дороге влезая в раскиданные по сторонам тапки, я метнулась к двери – только бы успеть остановить запись, только бы рекламы не было – споткнулась о блюдце с молоком. Недавно мама забрала бабу Галю из деревни, и теперь та наводила в доме свои порядки. Настелила цветных половичков, у порога молоко для домового поставила. Ох, сколько уже этого молока я расплескала! «Нечего носиться как угорелая», – отвечала мама на моё возмущение. А бабушке позволяла и дальше творить эту допотопную дичь. Типа ей так легче к городской квартире привыкать. Ничего, что мне от неё теперь впору отвыкать?
А в дверь, оказывается, звонил Лёша. Я ещё злилась оттого, что меня с песни сдёрнули, да из-за молока этого, так что он отступил назад и спрятал за спину плотно запакованный кулёк. Вытянулся, как по линейке, тряхнул вечно лохматыми русыми волосами. Я покачала головой:
– Ну, чего тебе?
Вообще-то он был хороший, так смешно радовался всегда, когда я выносила горсть лимонных
