свободно.
Это не просто слова. Это – ритуал. Административное заклинание. Потому что магию можно отбить, а протокол – нет. Он останется. Даже если я не выживу.
Писарь добавляет, не отрываясь от бумаги:
– И юмор запрещен.
Я чувствую, как внутри меня просыпается волк. Это – та часть меня, которая помнит, каково быть свободным. Он принюхивается – чует страх, чует боль, чует ложь. Но я мысленно глажу его по рыжей шерсти: «Не сейчас. Потом».
– Юмор – мое лекарство, – говорю я, стараясь звучать легко. – Но у вас, вижу, аллергия.
Первый удар – в плечо.
– За каждую дерзость – напоминание, – спокойно говорит старший, как будто объясняет правила игры детям. – Дышите, как в строю.
Я вспоминаю годы учебы. Вдох – на четыре счета. Выдох – на шесть. Сердце – как метроном. Ритм послушания.
– В строю, уф-ф, вдох на четыре, выдох на шесть… – напеваю я, сбиваясь. – Но у вас, сударь, удары очень короткие.
Второй удар – костяшками по скуле. Нежно. Почти вежливо. Как будто кто-то постучал в дверь, за которой никого нет. Щека вспыхивает жаром. Я улыбаюсь. Не из храбрости. По привычке. Чтобы они видели – со мной все в порядке. Рефлексы работают.
В этой улыбке – вся горечь последних месяцев. Я слишком поздно понял, на чьей стороне хочу быть. И слишком поздно влюбился не в ту, кого должен был любить офицер империи.
Врач прикладывает к моему запястью тонкую ленту с метками – замеряет пульс.
– Имя. Возраст. Род.
– Муж Асиры. Внутри – уже старый дед. Из-Рода-Псов-Безродных. Запишите через дефис.
Перо писаря скрипит по бумаге: «Отказывается называть имя. Шутит». Каждый штрих – еще один гвоздь в крышку моего гроба.
Напоминание – удар поперек груди. Воздух вырывается со свистом. Я делаю вид, что кашляю, а на самом деле перевожу дыхание в живот – как учили. Не дать им почувствовать, как страх меняет сердцебиение.
Врач берет первую ампулу – мутную.
– Это не сыворотка правды, – говорит он. – Она просто… разрешает страху выйти наружу.
«Разрешает». Как будто страх – гость, который все время стоит за дверью и ждет приглашения.
– Рассказываете, как хороший повар, – замечаю я, глядя, как он готовит иглу. – Немного лавра, щепотка соли, а тмин – по вкусу…
– По вкусу должно быть молчание, – отрезает старший. В его голосе – первая нотка раздражения.
Игла входит легко. Холод расползается по венам, как туман. Мир немного отдаляется. Звуки становятся громче – шипение лампы, скрип табурета, мое дыхание. Волк внутри меня шевелится сильнее. Ему нравится. Здесь пахнет охотой. Но охотятся не на добычу – на душу. На то, что нельзя украсть – но можно вскрыть.
Потом, мысленно шепчу я. Когда придет время.
– Где шатт ликариласов? Координаты. Ориентиры. Число стоянок.
– Там, где ваш компас сбоит.
Удар – по уху. Короткий. Точный. Мир качается. Лампа плывет в темноте, потом возвращается на место. Я осторожно верчу головой – чтобы они не поняли, насколько мне плохо.
– Конкретнее, – требует писарь.
Гляди-ка, даже этот трус осмелел.
– Хорошо, – киваю я. – Берете карту. Вырезаете из нее все, что сами сожгли. Где осталась пустота – там и они.
– Не ответ, – говорит старший и кладет жгут на стол – как знак препинания. Пауза. Потом: – Жива ли Асира?
Имя. Оно бьет как молот. На мгновение я слышу ее шаги – как ночью, когда она думала, что я сплю. Быстрые, мягкие – ритм ее народа, ритм стаи, который жил в ее крови.
Асира. Женщина, которая показала мне, что такое настоящий дом. Не каменные стены. Не гербы на стенах. А взгляд, в котором ты видишь себя – лучше, чем есть на самом деле.
Я кусаю язык. Боль возвращает ясность. Прогоняет наваждение.
– Жива, – говорю я. И улыбаюсь – не им, а ей, в памяти. – Там, где вы никогда не бывали. В доме, которого у вас нет.
Перо писаря летит по бумаге. Врач берет вторую ампулу – янтарную.
– Эффект морока, – предупреждает он. – Слушай мой голос.
– Куда я денусь, командир…
Вторая игла – глубже. Мир рассыпается на куски: звуки, запахи, ощущения живут отдельно, без логики.
На краю зрения – она. Асира. В капюшоне. Пахнет костром и травами. Протягивает руку – в жесте и сила, и мольба. Я тянусь к ней…
И в этот момент – щелчок пальцев старшего.
Рука меняется. Ногти – длинные, черные, хищные. Не ее рука. Ловушка. Подделка из моих же воспоминаний.
Я отступаю внутрь себя. На шаг. Потом на два.
– Где она? Скажи – и я дам тебе увидеть ее… наяву.
Соблазн огромен. Увидеть ее настоящую. Услышать голос. Почувствовать запах волос. Но цена – жизни тех, кому я дал слово.
– Вы не умеете давать, – говорю я с трудом. – Только отнимать. Но спасибо за урок.
Удар – по ребрам. Короткий. Профессиональный. Боль – как пометка в протоколе.
Я считаю про себя: два вдоха – на восстановление. На третьем – говори. И говори то, что они смогут проверить…
– Соляные гроты на севере, – произношу я четко, как на диктанте. – Самый узкий проход.
Это правда. Но правда из прошлого. Гроты существовали. Ликариласы прятались там – давно. Сейчас в этих гротах только летучие мыши и эхо. Но им все равно. Им нужны слова. Координаты. Что-то, что можно нанести на карту.
Писарь наконец поднимает глаза.
– Отдельный вопрос. Рейн жив?
Еще одно имя. Камень, брошенный в тишину.
– А вы как думаете?
Удар – в губы. Кровь на языке – соленая, горячая. Я облизываю губы – чтобы волк не почувствовал запах. Кровь будит его. А сейчас это смертельно опасно.
Старший наклоняется вперед.
– Отвечай. Только «да» или «нет». Жив?
– Покуда вы об этом спрашиваете, – говорю я. – Да.
Писарь замирает, потом проводит линию. Врач кивает: пульс ровный. Значит, не лгу. Или лгу так давно, что ложь стала частью меня.
Старший убирает жгут со стола – теперь держит в руке, как печать, готовую поставить.
– Почему ты предал стражей?
Почему? Я задаю себе этот вопрос каждую ночь.
Предательство – просто слово. Нарушил присягу. Перешел на сторону врага. Выдал секреты. Но почему тогда я не чувствую себя предателем?
– Потому что перестал быть вашим, – отвечаю я. Слова даются легче, чем я думал. – После задания вы возвращаете дом в казну. Я выбрал дом, который нельзя вписать в опись.
Писарь бросает равнодушно:
– Дом – всего лишь стены.
– Дом – это запах ее волос, – говорю я. Воспоминание накрывает как волна. – И место, где меня
