Когда мистер Эмори с глубоко опечаленным видом вошел в комнату, одетый во все черное и с траурной повязкой на рукаве, на меня волной накатило смутное беспокойство. Благородный слуга выглядел усталым и осунувшимся, что явно объяснялось не только долгой поездкой из Сассекса в наше графство. Даже его широкие плечи сутулились, словно под тяжестью невзгод, а его фигура, при описании которой я употребила бы слова «мускулистая полнота», казалось, несколько усохла.
– Полагаю, мадам, вы удивлены, что я явился в ваш дом один, – сказал Эмори.
– Да, и не настолько приятно, как хотелось бы, – признала я. – Надо ли понимать, что вы здесь как представитель семейства?
– Да, мадам. Лорд и леди Годалминг прислали меня вместо себя.
– Понятно.
– Разумеется, они передают нижайшие извинения. Боюсь, с их стороны, а особенно со стороны моей госпожи, было бы крайне неразумно приехать сегодня. Они отправили меня с письмом, в котором объясняют причину своего отсутствия.
Он достал из кармана тонкий манильский конверт[54]. В нем находилось послание от Артура, написанное в довольно сухом и формальном тоне, какого и следует ожидать от человека его происхождения и воспитания, но при этом оставлявшее впечатление, будто за каждым спокойным, сдержанным словом в нем скрывается крик отчаяния.
Письмо я сохранила, вложив между страницами дневника.
Письмо лорда Артура Годалминга – Джонатану и Мине Харкер6 января
Дорогие Джонатан и Мина! К настоящему времени, увидев на своем пороге мистера Эмори одного, вы уже поняли тот печальный факт, что мы с Кэрри не будем с вами на сегодняшней церемонии, за каковое нарушение долга мне очень стыдно. Вероятно, вы уже догадались и о причине нашего отсутствия. Бедная Каролина так и не оправилась после потери ребенка. На самом деле с тех пор, как вы, Мина, видели мою жену в последний раз, ее состояние лишь неуклонно ухудшалось. Боюсь, ее рассудок сорвался с якорей, и теперь несчастную уносит в темные пределы, из которых вернуть ее будет чрезвычайно трудно.
Где Джек Сьюворд? Во всей Англии нет равного ему специалиста! Будь он сейчас с нами, я бы не чувствовал столь остро, что моя жена, какой мы ее знали, постепенно исчезает из моих глаз. Она часто кричит и пронзительно взвизгивает. Она страдает кошмарами. Она плачет по пробуждении и бродит по дому в ночное время. Мои слуги – в частности, молодой Эрнест Стрикленд, – проявляют и терпение, и сострадание, но их усилия привести мою жену в чувство пока не дают результата. Несмотря на все перечисленные особенности поведения, больше всего я тревожусь за Кэрри, когда она просто тиха и неподвижна, ибо в подобные минуты на лице у нее такое отсутствующее, бессмысленное выражение, словно она подвергается некоему ужасному процессу опустошения. Полное впечатление, будто вся сущность уходит из нее, оставляя лишь полую оболочку.
Бездарные врачи и аптекари, которых я вызывал, хором уверяют, что такое вполне естественно и ожидаемо. Но они все до единого, во-первых, боятся меня, во-вторых, очень любят мои деньги, а потому, подозреваю, говорят только то, что, по их мнению, я хочу услышать.
Надеюсь, друзья мои, вы простите меня за столь длинный и подробный рассказ о наших бедах. Я просто хотел объяснить, что сегодня мы отсутствуем не по своему выбору. Я никак не могу оставить Каролину сейчас. Сделаю все посильное, чтобы вместе с ней быть на поминальной службе в Лондоне. Между тем, пожалуйста, помните, сколь высоко я ценю вас обоих и как много значит для меня ваша дружба в это трудное время. Предайте же с миром старого голландца земле. А я сегодня помолюсь о нем в память о том, как однажды он спас всех нас.
Засим остаюсь ваш преданный друг
Арт
Дневник Мины Харкер6 января (продолжение). Прочитав письмо лорда Годалминга, я свернула его, засунула обратно в конверт и положила на бюро. Мистер Эмори наблюдал за мной с некоторым беспокойством.
– Спасибо, что доставили это, – сказала я.
– Не за что, мадам. Совершенно не за что.
Я на мгновение задумалась и глубоко вздохнула, прежде чем решилась задать прямой вопрос. В мистере Эмори есть что-то вызывающее доверие. Он располагает к откровенности.
– Значит, дела у них совсем плохи? Действительно настолько плохи, как пишет Артур?
– Боюсь, мадам, благородный лорд умолчал о худшем – несомненно, из желания пощадить вас. Рассудок моей госпожи тяжело поврежден. И похоже, полное исцеление уже невозможно. Едва ей становится немного лучше, как тотчас же наступает внезапный необъяснимый рецидив.
Последовало мрачное молчание.
В моей голове зародилась ужасная мысль. Испугавшись, я прогнала ее прочь.
– Мадам? – Мистер Эмори смотрел на меня пытливо и озабоченно. – Миссис Харкер, мне нужно обсудить с вами еще один вопрос. Это касается вашего пропавшего друга, мадам, доктора Сьюворда.
Я уже открыла рот, собираясь попросить у мистера Эмори уточнения, но сказать ничего не успела, поскольку дверь в кабинет распахнулась и вошел Джонатан. Одетый во все черное, он должен был бы выглядеть вполне элегантно для предстоящей церемонии. Однако, несмотря на красиво завязанный галстук, аккуратно застегнутые серебряными запонками манжеты и чисто выбритое лицо, вид у него был какой-то растрепанный, неопрятный. Причина этого, увы, представлялась мне совершенно очевидной: бутылка крепкого напитка, употребленная, безусловно, под предлогом необходимости укрепить моральные силы для исполнения печальных обязанностей. Я нахмурилась, и Джонатан наверняка заметил неодобрение, отразившееся на моем лице.
– Извини, что помешал, – сказал он и перевел взгляд на дворецкого. – Кто это?
– Мистер Эмори, – ответила я, вне сомнения, довольно резко. – О котором ты часто от меня слышал.
– Да, конечно, – с излишней живостью отозвался Джонатан. – Добро пожаловать, сэр.
– Я здесь представляю своих хозяев, лорда и леди Годалминг, – пояснил мистер Эмори.
Голос мужа стал задушевным.
– Значит, вы оказываете им – и нам – большую честь. Мина? Нам скоро выходить. Все готово, и все в порядке.
Пока он говорил, в кабинете появилась еще одна фигура – тонкая и стройная, она проскользнула в дверь совсем бесшумно. Мой бледный, задумчивый мальчик, Квинси.
– Пора ехать, – сказал он с обычной для него взрослой серьезностью. – Профессор ждет.
Мы все согласились, что действительно пора, процессией вышли из моего маленького кабинета в коридор и проследовали к экипажу, ожидавшему нас на подъездной аллее.
У самой двери мистер Эмори приблизился ко мне и тихо сказал:
– Мадам? Насчет доктора Сьюворда. Я был бы очень признателен, если бы мы могли поговорить о нем позже.
– Поговорим непременно. После похорон. Но я уже догадываюсь по вашему тону, что новости у вас нехорошие.
Лицо дворецкого осталось непроницаемым.
– Значит, позже, мадам. Давайте все обсудим позже.
Джонатан усадил нас в карету, а перед тем, как сесть самому, торопливо хлебнул из серебряной фляги, которая коротко сверкнула на своем пути из кармана к губам и обратно. Надежно спрятав свой заветный сосуд, он присоединился к нам троим и велел извозчику трогаться. Я разочарованно, но без всякого удивления посмотрела на мужа, старательно прятавшего глаза.
Я очень хочу снова поговорить с ним о теории, которая еще не конца сложилась в моем уме. Но не могу. Не решаюсь. Он более слаб, чем сам думает. Пьянство лишь симптом чего-то большего, что кроется, возможно, в нас обоих.
Сама панихида была бездушной формальностью, совершенно недостойной великой жизни, которую прожил наш дорогой друг. На похоронах присутствовали только мы четверо: наша семья и почтенный мистер Эмори.
Местный священник, преподобный Джексон Сент-Клэр, – тощий как жердь, иссохший старик, в котором я никогда не замечала особой благости и милосердия. Он не был знаком с голландцем, а потому в поминальном слове просто перечислил предоставленные мной биографические данные.
