Значит, не зря мне вся эта щедрость с заселением Загорульских в квартиру графа с самого начала не нравилась».
Лезть и проверять я, конечно, не стал.
Во-первых, поздно уже. Во-вторых, ночной визит к благородным барышням — затея абсолютно идиотская даже без всяких соглядатаев. Таким вывертом я только хуже сделаю и девчонкам, и себе.
Я отошел в тень, опершись на ограду соседнего дома напротив, и задумался.
Передать бы весточку. Назначить на завтра время и место, чтобы Наташа не решила, будто я опять пропал невесть куда. Наверное, записка и сейчас будет самым верным способом.
Пока я стоял в тени и прикидывал, на улице объявился еще один ночной страдалец. Молодой хлыщ в коротком сюртуке, вышагивающий с заносчивым видом. Его интересовал дом не Рубанского, а то строение, возле которого я сейчас притаился.
Хлыщ сперва долго оглядывался по сторонам, так и не заметив меня, потом подобрал с мостовой мелкий камешек и швырнул его в окно. Камешек звонко щелкнул по ставне первого этажа — хлыщ, похоже, промахнулся.
Бедняга попробовал еще раз. И, кажись, опять промах.
После третьего броска окно наконец открылось. Только высунулась оттуда совсем не барышня, а седой усатый господин в белом колпаке.
— Это кто там хулиганит? — рявкнул он на всю улицу.
Хлыщ на миг остолбенел, но быстро нашелся. Поклонился в темноту и шепотом, вежливо, произнес:
— Простите великодушно, ваше превосходительство. Ошибся этажом.
Окно с грохотом захлопнулось. А из соседнего, тихонько высунулась пухлая женская ручка и поманила его пальцем.
Хлыщ словно павлин расправил плечи, отряхнул рукав, и пошел к парадной уже с видом победителя, хотя мгновением ранее чуть душу Богу не отдал от грозного окрика.
А я достал бумагу и карандаш, которые, слава Богу, в хранилище имелись. Приложив к столбу ограды, быстро вывел:
«Наталья Алексеевна. Простите, что не явился нынче: дело вышло срочное и безотлагательное. Ежели сможете, приходите завтра к десяти часам утра на липовую аллею возле городского сада. Если Дарье Алексеевне полегчает, приходите вдвоем. Григорий П.».
Перечитал, сложил вчетверо. Теперь нужен был мальчишка.
С этим в Ставрополе, как и в любом мало-мальски большом городе, беды не было. Стоило чуть постоять, как из темноты вынырнул подходящий шкет. Невысокий, шустрый, в картузе на пару размеров больше.
— Эй, хлопец, — тихо окликнул я.
Он дернулся, глянул настороженно, но все же подошел.
— Чего надобно?
— Дело есть на гривенник.
— Какое? — тут же заинтересовался он.
Я кивнул на дом через дорогу.
— Отнесешь эту записку Загорульской Наталье Алексеевне. Обязательно лично в руки, и дождешься ответа. Понял ли?
Он покосился на дом, потом на меня.
— А ежели слуга выйдет, да отдать ему попросит?
— Значит, слуге и скажешь, что передать надобно лично.
Я вложил ему в ладонь гривенник, и монета мигом исчезла. Вот ведь ловкий малой, словно это у него сундук, а не у меня, усмехнулся я. Потом схватил за рукав уже собиравшегося бежать мальчишку и тихо сказал:
— Видишь вон того, у парадной?
Шкет скосил глаза и едва заметно кивнул.
— Думаешь, я его не приметил? Приметил. Ежели сдашь ему, что носил от меня записку, или просто кому-нибудь про это проболтаешься, полтины сверху не увидишь. А если мне доведется узнать, что ты языком трепанул, найду и уши оборву. Понял?
Он моргнул.
— Полтину? — переспросил шепотом.
— Угу, — подтвердил я. — Но только если все сделаешь как велел. Тогда и награда тебя будет ждать неслабая.
Мальчишка быстро закивал.
— Понял. Ни гугу никому, могила.
— Вот и добре, ступай.
Я сунул ему записку.
Шкет ловко шмыгнул через улицу, держась тени. А я остался у ограды противоположного дома, глядя разом и на него, и на того мутного типа у парадной.
Через минут десять из темноты снова вынырнул тот самый малец. Шел быстро, но не бежал. Подскочил ко мне почти вплотную и довольно шмыгнул носом.
— Исполнил, дяденька, — прошептал он. — Все как велели. Обе барышни обрадовались. А та, которой записка была передана, так и вовсе...
Он не договорил, только заулыбался во весь рот и сунул мне сложенный вчетверо листок.
Я развернул бумажку, сразу узнав красивый почерк Наташи.
«Григорий, благодарю вас за весточку. Мы с Дарьей Алексеевной непременно прибудем завтра к десяти часам на липовую аллею. Наталья З.»
Я сам не заметил, как улыбнулся. Было в этом обмене записочками что-то совсем детское, будто я снова оказался в седьмом или восьмом классе советской школы. Самое интересное, что и волнение, в те годы появлявшееся при таких переписках, тоже никуда не делось. Хотя, надо признаться, что нынешние обстоятельства, которые вынуждают приходить к таким вот приемам, далеки от детской игры.
От записки тянуло легким, едва уловимым цветочным запахом. Видимо, Наташа нарочно надушила бумажку, прежде чем передать ее через этого шустрого паренька.
Я аккуратно сложил записку и убрал. Потом достал обещанную полтину и протянул ее мальчишке.
— Держи, заслужил, — сказал я. — И скажи-ка мне, хитрец... Барышня, небось, тоже одарила?
Он заулыбался еще шире, глазки так и забегали.
— А это уж мои дела, — ответил он горделиво, чуть задрав подбородок. — Не обессудь, казак.
— Во, гляди, дела у него уже свои имеются.
Малец довольно шмыгнул носом и уже собрался прочь, но я все же придержал его.
— Ты бы с дурной компанией не связывался, хлопец.
Он чуть дернулся.
— А я и не связываюсь.
— Вот и добре. Голова у тебя варит. Жалко будет, если ее кто-нибудь раньше времени проломит. Учись честным трудом на хлеб зарабатывать.
Он на миг глянул на меня уже без всякой ухмылки, а с удивлением, будто не ожидал таких слов. Потом снова шмыгнул носом и вывернулся из-под моей руки.
— Бывайте, дяденька, — сказал он и исчез, растворившись в темной подворотне.
Я еще пару секунд постоял, чувствуя в груди какую-то глупую радость просто оттого, что Наташа завтра придет на встречу. И, судя по записке, ждет она ее не меньше моего.
Потом развернулся и пошел к себе.
Шел спокойно, настроение было приподнятое, и даже темная улица уже не казалась такой мрачной. Каменные дома не давили, редкие фонари перестали выглядеть
