в запрещённом колдовстве.
Рифмованные слова поэмы падали, как удары колокола, неуловимо изменяя окружающий мир. В них не было магии. Была лишь тихая, резонирующая с реальностью нота моей истиной сущности. Пространство вокруг дрогнуло, люстры едва заметно качнулись, как от сквозняка. Никто ничего не понял, но каждый ощутил. Мороз пробежал по спинам, волосы на руках вставали дыбом.
Разговоры и шуточки стихли. Весь зал молчал. Все взгляды прикованы ко мне. Строки ложились одна за другой.
Её пытали в застенках, но она упорно не признавалась в колдовстве. По ночам он, нарушая обеты, тайком пробирался к ней в камеру, приносил воду, обрабатывал раны и ожоги от пыток, смягчая боль тела и читал молитвы смягчая боль души, умолял признаться. Ведь старший ордена обещал что если ведьма сознается он дарует ей шанс на искупление и жизнь в монастыре.
Через две недели жутких пыток, искалеченная девушка призналась в том, чего не совершала.
А на следующее утро ей подготовили костёр. И её возлюбленному велели казнить её лично.
Соблюдая данные богу клятвы, метясь между любовью и верностью обетам, рыцарь казнил девушку, лично запалив костёр. Он смотрел как она умирает, не отворачивая взгляд. Он стоял возле костра, пока последний уголёк не погас. Глубокой ночью, когда все зеваки давно уже разошлись, рыцарь остался у пепелища один.
А после, он проклял своего бога. Проклял свою душу. Взял верный клинок и перебил всех тех кто был замешен в приговоре. Он стал первым Чёрным рыцарем.
"…Лишь угасли угли и он к богу воззвал: Будь проклят твой свет и проклят твой храм!'
Свой клинок обнажив, приговор объявил. И в эту же ночь его в жизнь воплотил
Меч обагрил в крови палачей не слушая боле лживых речей
Мраку отныне душу отдал и на века чёрным рыцарем стал.
Проклятье как крест он и ныне несёт, тень мёртвой любви за собою ведёт…".
…Последняя строка сорвалась с моих губ, и в зале воцарилась тишина.
Музыканты замерли, отложили свои инструменты в сторону. Скрипачи держали смычки в воздухе, как будто боялись пошевелиться. Люди стояли, словно под гипнозом: одни затаив дыхание, другие — с рукой на сердце, будто проверяли, не перестало ли оно биться.
Вероника стояла напротив. Её улыбка застыла, глаза расширились — в них был не торжествующий блеск, а настоящее удивление смешанное с толикой испуга.
Никто не понимал, что произошло, но все чувствовали разлитую в воздухе силу. Мурашки пробегали по коже слушателей. Больше желающих посмеяться над моими стихами не было.
Я поднял взгляд, будто возвращаясь из другого мира. Прошла секунда. Другая. Целая минута — и тишина и напряжение стали невыносимы.
Вдруг где-то сбоку раздался одинокий хлопок. Потом второй. Третий.
И вдруг зал взорвался аплодисментами. Аплодировали все — молодёжь, старшие аристократы, те, кто прежде стоял с каменными лицами, даже те кто пришёл в очередной раз посмеяться над цесаревичем тоже хлопали не жалея ладоней. На миг все забыли, зачем пришли. Перед каждым стояла мрачная, раздирающая душу история несчастной любви рыцаря и несправедливо обвинённой девушки.
Я подождал, пока гром аплодисментов немного стихнет, и позволил себе улыбнуться — легко, чуть иронично. Сделал шаг вперёд, склонил голову.
— Благодарю, — сказал я негромко, но так, что слышали все. — И прошу прощения у тех, кто ждал немного другого. — Я бросил насмешливый взгляд на Веронику.
Она дёрнулась, не выдержала, отвела глаза в сторону.
В зале раздался смех — уже не надо мной, а вместе со мной. Кто-то крикнул «Браво». Атмосфера напряжения наконец спала, уступив место облегчённому оживлению.
Я выхватил у официанта бокал шампанского, поднял его на уровень глаз:
— Что ж… предлагаю тост. За Искусство! Которое, как острый меч, пронзает тьму в наших душах и напоминает, где проходит грань между долгом и предательством человечности.
Я выпил бокал до дна и вновь наклонил голову.
Поймал взгляд улыбающегося Алексея.
А может мой брат не так уж и плох.
Атмосфера приёма резко изменила направление.
Я стоял у колонны, и пил шампанское когда первым подошёл один из старших графов — сухой, с седыми висками. Поклонился, пожал руку, что-то сказал о «силе слова и благородстве юности». За ним потянулись другие: дворяне, князья, молодые кавалеры, дамы в шелках и бриллиантах.
Ещё недавно я был тенью, безликой неинтересной фигурой, которой снисходительно кивали лишь из-за её титулов. Теперь же толпа будто обрушилась на меня: каждый хотел обменяться словом, выразить восхищение, задать вопрос, просто прикоснуться к руке наследника, вдруг ожившего и преобразившегося.
Я раскланивался, благодарил, отвечал легко и непринуждённо, будто делал это всю жизнь. Целовал руки дамам, отпуская лёгкие шутки; пожимал руки заверявшим меня в своей верности кавалерам, вглядываясь в их глаза так, что некоторые опускали взгляд. Даже старшие родовитые — те, что обычно держались особняком, теперь смотрели с интересом и уважением.
— Великолепно, ваше высочество, — сказал один князь.
— Истинное искусство, — вторила дама в изумрудном платье.
— Вы превзошли самого себя, — подхватил другой.
И все вокруг кивали, улыбались и кланялись.
Раньше цесаревич скучал в одиночестве, или робко вился возле Вероники, надеясь на толику её внимания. Теперь же все тянулись ко мне.
А в стороне, словно выбитые из привычного ритма, стояли Императрица и князь Валевский. Их лица были каменными, но в их кривых улыбках всё равно можно было прочитать непонимание и беспокойство. Они молчали, наблюдая, как невзрачный прежде наследник становится центром вечера. Они наблюдали — и, я знал, терзались вопросом: кто направляет меня?
А я принимал овации, кланялся, улыбался и вёл себя не как мальчишка, а как хозяин бала. Так как должно было быть всегда. И так как будет и впредь.
— Ваше высочество, объявили белый танец. Окажите мне честь составить пару? — мягкий голос прозвучал рядом.
Я обернулся. Передо мной стояла хрупка рыжеволосая девушка.
Александр помнил её.
Маргарита Лаптева — дочь старого помещичьего рода из Ярославской губернии. В Петербурге она недавно, перевелась в Санкт-Петербургскую академию из Ярославского университета магии, слыла тихой и прилежной. Обычно она держалась в стороне, и особо в свет не выходила.
Я хотел было вежливо отказаться. Местных танцев я не знал и танцевать не умел. Но отказать в белом танце? Это считалось бы оскорблением, и не только для девушки, но и для всего её рода. Пришлось кивнуть.
— Это вы мне окажите честь, сударыня.
* * *
Маргарита Лаптева.
Мы вышли в центр
