в преисподнюю. Жар был такой, что дышать было больно. Легкие обжигало. Одежда стала мокрой насквозь, сапоги хлюпали от пота.
— Три! — крикнул я. — Держится на трех!
Клапан теперь «травил» постоянно, наполняя трюм ровным шипением. Зверь был готов. Он был сыт, разогрет и зол. Он дрожал мелкой дрожью, ожидая, когда ему дадут выплеснуть эту энергию.
Я подошел к главному паровому вентилю. Большое, ржавое колесо от телеги, приваренное к штоку. Сейчас оно было горячим, как сковорода.
Я обмотал руки остатками своего зипуна.
— Ну что, механик, — я посмотрел на Кузьму сквозь пелену пара. Лицо его было страшным — красным, с белыми кругами вокруг глаз, где были очки (он надел их, чтобы защититься от угольной пыли), с потеками сажи. — Пора будить Зверя по-настоящему.
— Открывай продувку! — скомандовал я.
Перед тем как пустить пар в цилиндры на ход, нужно было прогреть их и выгнать конденсат — воду, которая скопилась в холодных трубах. Если вода попадет в цилиндр при ходе поршня — будет гидроудар. Крышку цилиндра вырвет, как пробку из шампанского, и кого-то из нас убьет осколками.
Кузьма нырнул вниз, к дренажным кранам.
— Открыто!
Я чуть-чуть, на пол-оборота, повернул главный вентиль.
Реакция была мгновенной.
БАХ! ПШШШШШ!
Струи кипятка вперемешку с паром ударили из нижних кранов в трюмный настил. Грохот стоял невероятный. Баржа вздрогнула.
— Вода идет! — орал Кузьма, уворачиваясь от брызг. — Грязная, ржавая!
— Жди чистого пара!
Секунды тянулись как часы. Вода хлестала, заливая трюм. Мы стояли по щиколотку в горячей жиже.
Наконец, характер струи изменился. Вместо тяжелых плевков воды пошел чистый, прозрачный, сухой пар. Он вырывался с пронзительным воем.
— Чисто! — крикнул Кузьма. — Цилиндры горячие! Рука не терпит!
— Закрывай продувку! — скомандовал я. — Вставай на реверс!
Кузьма перекрыл краны. Вой стих, сменившись ровным гудением нагнетаемого давления.
Я положил руки на штурвал.
— Внимание! — крикнул я. — Пробуем провернуть!
Я знал, что первый оборот — самый трудный. Поршень мог закиснуть. Кривошип мог встать в мертвую точку (когда шатун и кривошип выстраиваются в одну линию, и усилие поршня просто давит на вал, не вращая его).
Я открыл вентиль шире.
Пар ударил в золотниковую коробку.
КЛАЦ!
Металлический удар. Шатуны напряглись. Вал скрипнул в подшипниках.
Но движения не было.
— Мертвая точка! — понял я мгновенно. — Левый цилиндр стоит в верхней мертвой!
— Лом! — заорал Кузьма, уже хватая тяжелую железную вагу, припасенную заранее.
Это было смертельно опасно. Вручную проворачивать вал машины, находящейся под давлением. Если она «схватит» в момент, когда лом вставлен в маховик — человека переломает или намотает на вал.
— Осторожно! — крикнул я, не закрывая пар, чтобы сохранить давление на поршень. — Только толкни!
Кузьма сунул лом между спиц огромного деревянного маховика (мы приспособили для этого мельничное колесо). Уперся ногами в скользкий пол. Рыкнул от натуги.
Мышцы на его спине вздулись буграми под мокрой рубахой.
— И… РАЗ!
Вал скрипнул и провернулся на пару градусов.
Этого хватило.
Золотник сместился, открывая окно впуска. Пар, ждавший этой щели, рванул в цилиндр.
Поршень получил удар в три тонны силы.
Вага вырвалась из рук Кузьмы, звякнула об пол. Он успел отпрыгнуть.
Маховик дернулся. Провернулся.
ЧУХ!
Глухой, мощный выдох в трубу. Дым над палубой выплюнуло черным кольцом.
Второй поршень подхватил эстафету.
ЧУХ!
Вал сделал полный оборот.
ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!
Машина закашлялась, чихнула конденсатом, но… пошла.
Колеса за бортом, висящие в воздухе (мы стояли на якоре на глубине, но у берега), начали вращаться, шлепая лопастями по воде.
Ритм был неровным, «хромым», но это был ритм.
Я закрыл глаза и выдохнул.
Зверь ожил. Сердце забилось.
Теперь осталось самое главное. Заставить его работать.
Глава 3
Ритм был рваным, больным.
ЧУХ… (длинная, мучительная пауза, заполненная шипением)… ЧУХ-ЧУХ… (металлический лязг)… ЧУХ.
Зверь кашлял. Он задыхался, как старик-астматик, которого заставили бежать в гору с мешком камней на плечах. Каждое движение поршня давалось ему с видимым трудом, со скрипом, сотрясающим всю конструкцию баржи от киля до клотика.
Мы с Кузьмой стояли по щиколотку в горячей воде, перемешанной с угольной пылью и масляными разводами — дренаж не справлялся, и трюм превращался в грязную баню. Мы смотрели на кривошип, как дикари смотрят на умирающее божество.
— Почему он так бьет⁈ — перекричал шум Никифор, свесившийся из верхнего люка. Его лицо, перевернутое вверх тормашками, выражало панику. — Баржу трясет, как в лихорадке! Заклепки сейчас повылетают!
— Не должно так быть! — заорал я в ответ, вытирая пот, заливающий глаза. — Кузьма, смотри на шток!
Я видел проблему. Мой внутренний инженер, воспитанный на учебниках физики и чертежах из будущего, уже поставил диагноз. Машину лихорадило из-за сбитых фаз.
Золотник — сердце газораспределения, этакая прямоугольная чугунная коробка, скользящая по зеркалу цилиндра — работал с чудовищным запаздыванием. Пар впускался в рабочий объем слишком поздно, когда поршень уже прошел треть пути, теряя драгоценную энергию расширения. А выпуск, наоборот, открывался рано, выбрасывая еще упругое, рабочее тело в трубу, не давая ему доделать работу.
Мы теряли КПД. Мы грели небо и воду, вместо того чтобы вращать вал.
— Позднее зажигание! — крикнул я, используя термин из будущего, который здесь никто не понял бы. — Опережение сбито! Тягу эксцентрика надо укоротить!
— На сколько⁈ — Кузьма подскочил к машине, пытаясь на глаз определить люфт.
— На пол-оборота гайки! Минимум! Иначе мы сожжем весь уголь за час и никуда не уедем!
Это было правдой. Я бросил быстрый взгляд на манометр. Стрелка дрожала на отметке две с половиной атмосферы и медленно ползла вниз. Мы жгли драгоценное топливо быстрее, чем котлы успевали давать пар при таком рваном режиме. Машина работала вхолостую, но жрала ресурсы как прорва.
— Глушить будем? — спросил Кузьма, хватаясь за вентиль.
— Нет! — я перехватил его руку. Рукоятка обожгла ладонь даже сквозь мокрую тряпку. — Если остановим — больше не запустим. Давление падает, конденсата полные цилиндры. Клин словим на старте. Надо править на ходу!
Кузьма посмотрел на меня как на умалишенного.
— Мирон… Там же мясорубка. Руку оторвет.
Я посмотрел на вращающийся вал. Тяжелые стальные шатуны ходили вверх-вниз, как поршни гигантского насоса. Эксцентрик — круглый диск, насаженный на вал со смещением — вращался бешено, дергая тягу золотника. Лезть туда с гаечным ключом было безумием. Одно неверное движение
