предназначался ему. Пулю. Стрелу. Клинок. Проклятие. Болезнь.
Каждый раз в его глазах — боль и сострадание.
Но внутри меня нарастает что-то темное.
Почему?
Почему я должна это делать?
Я не люблю его. Я не просила эту связь. Он в реальной жизни — холодный, надменный, жестокий. Он убил меня в прошлой жизни — толкнул на мечи, чтобы спасти себя. Он не ценил мою жертву. Не ценил мою любовь.
А теперь я снова спасаю его. Снова и снова.
И это испытание не заканчивается.
Седьмой круг.
Я стою посреди пустыни. Песок под ногами раскален, небо плавится. Он лежит в нескольких шагах от меня — без сознания, истекающий кровью. Над ним нависает тень — огромная, крылатая, с горящими глазами.
Я должна снова. Снова броситься. Снова заслонить.
Но ноги не двигаются.
— Нет, — шепчу я. — Нет. Хватит.
Я поднимаю лицо к небу. Там нет никого. Только белесая пустота.
— ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? — кричу я. Голос срывается, разрывает горло. — ПОЧЕМУ Я? ОН НИКОГДА НЕ СПАСАЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ МЕНЯ! ОН УБИЛ!
Тишина.
Я падаю на колени. Песок обжигает кожу.
— Я не люблю его, — шепчу я уже тише. — Я не должна… я не хочу…
А потом я смотрю на него.
Он лежит, бледный, окровавленный, и даже в забытьи его лицо искажено мукой. Его губы шевелятся. Я наклоняюсь ближе и слышу:
— Мила… прости… прости меня…
Я смотрю в его глаза — они открыты, но не видят. Или видят что-то другое? Меня? Ту, прошлую?
В его голосе такое отчаяние, что у меня что-то ломается внутри.
Я не верю ему. Не могу верить. Он был холоден и надменен. Он не ценил меня. Он легко отказался от меня, толкнул на верную смерть.
Но почему тогда я плачу?
Слезы текут по щекам, падают на песок, и вдруг небо над пустыней темнеет. Начинается дождь. Теплый, крупный, он стекает по моему лицу, смешивается со слезами, омывает песочную пыль.
Я стою под дождем и рыдаю. Внутри все переворачивается. Обида, злость, боль — все выходит наружу, капля за каплей, растворяясь в этой воде.
А потом дождь сменяется с благословенного на прожигающий, и кожа от капель начинает дымиться.
Громоздкие капли окропляют и прожигают даже песок.
И я понимаю, если не прикрою его, то мы оба сгорим заживо.
Я опускаю руки. Тело не слушается. Я так устала. Так больно. Так пусто.
Но я делаю шаг.
Второй.
И накрываю его собой, распластавшись на его груди, закрывая от летящей смерти.
— Это в последний раз, — шепчу я ему в самое ухо. — Слышишь? Последний.
Капли врезаются в тело одна за другой.
А я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.
Глава 9
Мила
Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Сначала — звук. Капли где-то далеко. Потом — запах. Воск, кровь, травы. И только потом — боль. Не физическая — другая. Та, что живёт под рёбрами и дышит в такт сердцу.
Я открыла глаза.
Потолок. Тяжёлые дубовые балки. Я уже знала каждую трещину в штукатурке — разглядывала их по ночам, сворачиваясь на краю кровати. Сейчас они казались чужими. Будто я смотрела на них сквозь толщу воды.
Я повернула голову.
Кай лежал рядом. Не серый — живой. Кожа порозовела, губы налились цветом, грудь поднималась ровно, глубоко. Он дышал так, как дышит человек, которого только что вытащили с того света.
Олф склонился над ним. Старые дрожащие пальцы щупали пульс, проверяли зрачки, гладили лоб. Лекарь что-то шептал — то ли молитву, то ли заклинание.
— Вытащила, — услышала я его голос. — Вытащила, душа моя…
Он говорил не мне. Меня в этой комнате словно не существовало.
Я медленно села. Каждое движение давалось через силу — не потому, что болело, а потому, что тело казалось чужим, наспех приколотой к моей душе. Сорочка — тонкая, та самая, в которой меня готовили к ритуалу — промокла насквозь от пота и прилипла к телу, просвечивая. Символы, нанесённые хной, смазались, превратившись в рыжие разводы на коже.
Свечи догорели. Все до одной. Они оставили после себя восковые круги на полу — ровные, замкнутые, похожие на кольца на воде, в которую бросили камень. Женщины ушли. Только старый лекарь и тишина.
Я опустила ноги на пол. Доски были ледяными — холод пробился сквозь ступни, поднялся по голеням, но я не вздрогнула. Внутри меня уже поселился другой холод. Тот, что не согреешь ни огнём, ни чьими-то руками.
Пустота.
Она не была ни болью, ни онемением. Она была отсутствием всего. Будто из меня вынули сердце, а взамен ничего не положили. Я дышала, смотрела, двигалась — но это делал не я. Это делала оболочка, а настоящая Мила застряла где-то между мирами и не могла найти дорогу назад.
— Ты бы отдохнула… — начал Олф, поднимая голову, но я уже встала.
Не обернулась. Не ответила. Пошла к двери.
Босиком по ледяному полу. Сорочка развевалась за мной — полупрозрачная, почти невесомая. В коридоре стражник проводил меня взглядом. Его глаза скользнули по моему телу, по символам, по тонкой ткани, но он не сказал ни слова. Не остановил.
Почему-то меня это не удивило. И не задело.
Я спустилась на первый этаж. Запах утра — сырость, холодная зола в печах, вчерашний хлеб. Зоя мыла посуду на кухне, увидела меня — и замерла с тряпкой в руке. Её губы шевельнулись, но звука не вышло.
Я прошла мимо.
Дверь подвала была заперта. Тяжёлая, обитая железом, с засовом толщиной в руку. Ключи висели на ржавом гвозде рядом — никто не прятал их, никто не охранял. В эти дни до женщин в подвале никому не было дела.
Я сняла связку. Отперла замок. Лязг показался оглушительным в утренней тишине, но никто не отреагировал
Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости. Я спускалась медленно, держась за стену. В подвале пахло затхлостью, немытыми телами и тем особым запахом отчаяния, который не выветривается ничем.
Женщины спали. Вера — на своём тюфяке, свернувшись клубком, как ребёнок. Алиса — уткнувшись лицом в подушку. Тома — раскинув руки, будто падая.
Ведро с водой стояло у входа — почти пустое, с мутной жижей на дне. Полотенца грязной кучей валялись в углу. Пустая миска из-под еды — ни крошки.
Они не приходили. Никто не приходил к ним все эти дни. Никто не вспомнил.
Я развернулась и вышла.
На кухне набрала чистых
