полотенец — стопкой, ровно. Питьевой воды в кувшин. И теплой воды для умывания в ведро. Хлеб, сыр, вчерашнюю кашу — всё, что нашла. Сложила в корзину. Зоя молча смотрела с порога, но не проронила ни слова.
Я отнесла всё в подвал. Поставила у стены. Поправила одеяло на Вере — она даже не проснулась.
Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо, на седину в волосах, которой не было неделю назад, на руки — красивые когда-то, а теперь грязные, с обломанными ногтями.
И снова ничего не почувствовала.
Ни жалости. Ни гнева. Ни сострадания.
Только пустоту.
Я закрыла подвал. Повесила ключи на место. И пошла дальше.
Лес встретил меня тишиной.
Земля под босыми ногами была холодной, мокрой от ночной росы. Сосновые иглы впивались в ступни, мелкие камешки царапали кожу, но я шла, не чувствуя боли. Ветки хлестали по лицу, рвали тонкую сорочку — я не уворачивалась.
Мне было всё равно.
Я шла долго. Пока деревья не сомкнулись за мной плотной стеной, пока дом не исчез из виду, пока не осталось только небо, сосны и я.
Ноги подкосились сами. Я рухнула под огромной старой сосной, прижалась спиной к шершавой коре. Корни торчали из земли, обнимали меня, а я позволила им.
Небо над головой светлело. Персиковая заря разливалась по горизонту, обещая тёплый день. Где-то там, за этим серым куполом, была моя обитель. Мой облачный балкон. Моя каменная чаша с дождевой водой. Мои встречи, которые я дарила людям.
Я закрыла глаза. И прошептала в пустоту.
— Заберите меня.
Тишина.
— Я не справляюсь, — голос дрогнул. Первый раз за эту ночь. — Я больше не могу.
Слёз не было — они застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, и не могли вырваться наружу. Только сухой, колючий ком в горле.
— Я жертвую собой. Снова. И снова. А что получаю взамен? — я смотрела в небо, а оно молчало. — Он убил меня. Он предал меня. А я его спасаю. Почему? Зачем?
Тишина давила на уши. Где-то далеко залаяла собака, хрустнула ветка — и снова ничего.
— Я не хочу быть истинной, — прошептала я. — Я не хочу спасать этот мир. Я хочу домой. На мой балкон.
Я обхватила себя за плечи. Сорочка промокла насквозь, в точности облепила тело, и я вдруг поняла, что замерзла. Не просто продрогла — замерзла до костей, до стука зубов, до дрожи, которую не могла остановить.
— Пожалуйста, — я сжалась в комок, прижала колени к груди, стала маленькой-маленькой, чтобы меня не было видно. — Просто заберите меня. Я не справляюсь. Я слабая. Я не героиня. Я просто девушка… Я даже уже не хочу становиться ангелом.
Я закрыла глаза. И провалилась в темноту. Теплую, мягкую, без снов.
* * *
А потом пришла Она.
Я стояла посреди бесконечного белого поля. Ни травы, ни неба, ни горизонта — только белизна, от которой слезились глаза. Воздух был густым, как кисель, и пахло от него озоновой свежестью — грозой, которая никогда не разразится.
— Здравствуй, Мила.
Знакомый голос. Низкий, спокойный, с нотками стали, спрятанной под бархатом.
Глава Канцелярии возникла передо мной из ниоткуда. Её лица по-прежнему нельзя было разглядеть — только глаза. Тёмные. Глубокие. Сейчас в них не было холода. Только усталость и что-то похожее на материнскую боль.
— Ты устала, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Вы слышали, — прошептала я.
— Мы слышим всё, — она сделала шаг ко мне. — Но забрать тебя обратно мы не можем.
— Почему?
— Потому что ты почти у цели.
Я горько усмехнулась.
— Какой цели? Я спасла его. Я сделала, что вы просили. Вернула истинность — ну, хотя бы показала, что она может быть полезна. Что дальше?
— А ты не заметила? — она склонила голову набок. — Женщины в подвале. Зоя. Таня. Раненые, которых ты зашивала. Они уже смотрят на тебя иначе.
— И что с того?
— А то, что они снова начали верить. Ты вернула им надежду, Мила. Не всем сразу. Но искра зажжена.
Я молчала, вглядываясь в её непроницаемое лицо.
— Но это не главное, — продолжила она. — Ты прошла наше испытание чистого сердца.
Я замерла.
— Те видения о прошлом — его предательство, его холодный взгляд, когда ты умерла у него на руках, это все ложь.
— Ложь? — переспросила я, и голос сел.
— Мы хотели узнать, сильна ли твоя преданность. Спасёшь ли ты его снова, если будешь думать, что он тебя предал. Если будешь ненавидеть. Если внутри всё будет кричать «он не достоин», — она помолчала. — Ты спасла его. На седьмом круге, когда уже не было сил. Когда кричала, что ненавидишь. Ты всё равно накрыла его собой.
В её глазах блеснуло что-то тёплое.
— Любовь бывает разной, она меняет свои состояния, Мила. И нет ничего ценнее, чем преданность. Ты доказала, что заслуживаешь правду. Ты верна себе, ему и нам.
Она протянула руку. Между пальцев вспыхнул золотой огонёк — маленький, пульсирующий, похожий на сердцебиение.
— Смотри.
Огонёк ударил меня в грудь — и мир взорвался образами.
Я вижу себя. Другую. В длинном платье, с тяжёлой косой, перекинутой через плечо. Рядом — Кай. Молодой, без шрамов, с горящими глазами. Он смеётся — открыто, звонко, запрокинув голову. Держит меня за руку. Смотрит так, будто я — весь его мир.
— Я никогда тебя не брошу, — говорит он. — Слышишь? Никогда.
Поле боя. Мечи. Кровь. Я бегу к нему, заслоняю собой. Клинки входят в моё тело — раз, два, три. Боль знакомая, почти родная.
Но теперь я вижу, что было дальше, в подробностях.
Кай не толкает меня. Он бросается ко мне, хватает за плечи, пытается оттащить. В его глазах — ужас. Настоящий, дикий, животный ужас.
— Не смей умирать! — орёт он. — Мила! НЕТ!
Он убивает их всех. Голыми руками. Сломанным мечом. Зубами. Прорывается ко мне, падает на колени, прижимает к груди. Его руки дрожат. Его лицо мокрое от слёз.
— Ты не должна была… это я должен был защищать тебя…
Я умираю у него на руках.
А потом — он стоит надо мной, мёртвой. Лицо каменное. Глаза пустые — как у меня сейчас. Он сжимает обломленное лезвие так, что из ладоней течёт кровь, капает на моё лицо, смешивается с моей.
— Ты была права, — говорит он кому-то за кадром. — Я приношу только смерть.
Он уходит. И я знаю: он не предатель. Он всего лишь не успел. А потом возненавидел себя. Убедил себя, что истинность — это проклятие, потому что она забрала меня.
