из штанов девушки и ухмыляется мне, ставя стакан на стол, отчего все оглядываются по сторонам и удивляются, почему стакан парит в воздухе.
Почему я улыбаюсь в ответ?
Идиоты, которые решили, что устроить здесь вечеринку — хорошая идея, все пьяны и танцуют, а я смотрю на группу парней, которые сыплют на стол белый порошок и разравнивают его куском пластика.
Сэйбл подходит ко мне. Смотрит. Поднимает на меня взгляд.
— Кокаин, — говорит она, видя моё замешательство. — Это наркотик. Они его нюхают.
Я не дурак — Тони много рассказывал мне о наркотиках и о том, как сильно они повлияли на жизнь многих людей. При жизни он был наркоманом. Когда я был человеком, у меня не было денег, чтобы напиваться и принимать наркотики. Я с трудом мог заставить брата есть.
Я замечаю парня, который разговаривает с девушкой, пытавшейся флиртовать со мной. Я помню, что он был первым, кто вошёл в дом, не обращая внимания на крики Сэйбл. Теперь, с ловкостью новорождённого жеребёнка, он бросает белое вещество в чашку девушки, как только она отворачивается.
— Ты это видишь? — спрашиваю я её, и Сэйбл кивает.
Мы наблюдаем за ними, и я не успеваю вмешаться, прежде чем девушка осушает стакан одним глотком.
— Ненавижу таких, как он, — говорит она. — Ебаный Коннор.
Коннор? Она его знает?
Сэйбл ахает, когда видит, как со стены падает рамка для фотографий и группа парней начинает перебрасывать её друг другу, скандируя имя, которое, как мне кажется, я должен знать.
Она закатывает глаза. — Идиоты.
Мы переводим взгляд на лестницу — парень, который подсыпал порошок в стакан пьяной девушки, ведёт её вверх по ступенькам. Она уже шатается, значит, то, что он ей дал, подействовало быстро.
Сэйбл роняет стакан и направляется к ним. Я с благоговением наблюдаю, как она делает два шага, останавливается перед этим придурком и толкает его так сильно, что он не успевает ухватиться за перила на спуске. Он ударяется головой о каждую ступеньку, пока не приземляется на пол.
Сэйбл вытирает руки.
— В моём доме так не делают.
Я снова улыбаюсь и понимаю, что она улыбается мне в ответ, и мне это нравится. Глаза Сэйбл завораживают, её тело идеально, а от вида её волос мне хочется провести по ним пальцами. Она — воплощение красоты, в каком-то извращённом смысле, ведь это я её убил.
Она подходит ближе, на её лице всё та же улыбка, а до меня доносится смешок.
Но потом я вспоминаю, в каком я положении, улыбка исчезает с моего лица, и я отворачиваюсь от неё, чтобы налить себе неразбавленного напитка.
Глава 17
Сэйбл
Я никогда не понимала фильмы, где призраки, обитающие в домах с привидениями, нападают на любого, кто заходит на их территорию. Теперь я понимаю. Это чертовски освобождает. Я бы терроризировала всю страну, если бы могла.
Это не только меняет привычный ход вещей и избавляет от скуки, но и позволяет выпустить пар, как ничто другое. Ведь неудивительно, что эти духи были в ярости. Эти живые придурки могут приходить и уходить, когда им вздумается, и они устраивают беспорядок в моём доме. В моих владениях.
Как они смеют выставлять напоказ своё грёбаное счастье передо мной?
Я снова как ребёнок, который капризничает и устраивает шум, только на этот раз без каких-либо последствий, и я делаю это не ради внимания.
Да поможет Бог каждому живому существу под этой крышей.
Я выхватываю у людей из рук напитки и с нескрываемым удовлетворением наблюдаю, как жидкость брызжет им в лица и пропитывает куртки. Я школьная хулиганка, сеющая хаос, потому что ненавижу себя и свою собственную жизнь, и прямо сейчас, когда у меня в горле першит от криков, а лёгкие становятся хрупкими от рыданий, я хочу быть ещё хуже.
Намного хуже.
Мои родители всегда были монстрами в своём роде, в то время как я всегда была загнана в угол. Думаю, моя тюрьма стала больше, но мне только что дали свежее мясо, и было бы грешно не впиться в него зубами и не разорвать.
Я забираю выпивку у очередного придурка, потом ещё у одного, и на моём лице расплывается улыбка — то ли от возбуждения, то ли от радости, то ли потому, что я освобождаюсь от своих запретов. Гнев всегда был неотъемлемой частью моего ДНК, но на этот раз это не тот зверь, что бурлит внутри меня, и не то присутствие, которое пытается взять надо мной верх. Мы идём рука об руку, без поводка.
В зале полно людей, которые кивают в такт музыке, танцуют в кругу и делают другие вещи, от которых каждый в моей родословной перевернулся бы в гробу. При жизни я видела такие вечеринки только по телевизору. У меня не было друзей, с которыми я могла бы пойти на такое, да и времени тоже не было. Похоже, я увидела это только после смерти.
В этом есть вспышка зависти, и я хватаюсь за эту горечь, пока не начинаю ощущать её на задней стенке горла — словно это мой собственный наркотик. Я толкаю людей, краду телефоны и украшения и прячу их по всему особняку — я жуткая угроза, кошмар, идущий по пути разрушения.
И всё это время в доме, полном людей, меня видит только один человек. Я чувствую на себе взгляд Линкса, пока пробираюсь сквозь толпу. Что-то в том, что я знаю, что он обращает на меня внимание, придаёт мне смелости, как будто подо мной есть страховочная сетка, которой на самом деле, скорее всего, нет.
Он мог бы убить меня, но в последнее время он ведёт себя как мой ангел-хранитель: присматривает за мной в присутствии Тони и Тидуса, помогает мне похоронить тело, удерживает меня от срыва.
Думаю, я не осознавала, что мне нужно было получить разрешение полностью раскрепоститься.
Краем глаза я вижу Линкса, и мне уже не в первый раз хочется узнать, о чём он думает. Кажется, что он ненавидит каждое мгновение, которое проводит, глядя на меня; что он в любую секунду может сжечь поместье дотла, но всё же он не отворачивается. Тонкая морщинка между его бровями разгладилась, и он продолжает медленно приближаться к той части дома, где я нахожусь.
Это ещё одно «впервые». Я чувствую на себе внимание, которое не кажется таким уж враждебным.
Я останавливаюсь в фойе, когда в открытую входную дверь вваливается ещё одна группа людей, и
