я уже готова захлопнуть её и запереть всех внутри, но моё внимание приковывает одна из девушек.
У нас с ней одинаковая причёска, но волосы разного цвета. При свете я вижу, что прядь на её макушке ярко-розовая, контрастирующая с морозно-светлым цветом волос. Её волосы короткие, подстрижены у подбородка, а мои достают до пупка.
У меня щемит в груди, когда я смотрю на неё. С самого детства Элла была помешана на волосах. Она использовала меня как подопытного кролика, и никто, кроме неё, никогда не трогал и не красил мои волосы. За год до своей смерти она увидела в интернете фотографию человека с чёрными как смоль волосами и белой чёлкой. Поэтому она обесцветила и затонировала мои волосы и делала это каждый месяц, пока не перестала просыпаться.
Забота о себе никогда не была для меня приоритетом, и после того, как она ушла, это точно не входило в список моих дел — за исключением одного пункта. Поддержание этой белой пряди в волосах.
Когда я вижу, как в дверь входит девушка, похожая на героиню из подборки Эллы, внутренний голос подсказывает мне, что я могу быть кем-то большим, чем я есть. Сбросить полосатый свитер, в котором я похоронила себя, и стать другой версией себя — хотя бы на сегодня.
Вписаться в коллектив и стать чем-то большим.
Когда я проснусь завтра, родители всё так же будут считать меня злодейкой, и всё так же будет плохо, но, как я уже сказала, здесь есть свежее мясо, и я могу быть настолько жестокой, насколько захочу.
Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, чтобы подчинить себе окружающее пространство. Чтобы прикоснуться к предметам, требуется больше усилий, чем для того, чтобы принять твёрдую форму, но ощущения при этом другие. Например, я сосредотачиваюсь на клочках дыма, плывущих по коже, и представляю, как в мои поры попадают крошечные частицы пепла и сажи. Только это не вызывает отвращения или дискомфорта.
По моей спине пробегают вибрации, а кожа словно нагревается от усилий, которые я прилагаю, чтобы воплотить своё воображение в жизнь.
Я открываю глаза, смотрю на себя и с облегчением вздыхаю. Я никогда раньше не вносила таких радикальных изменений. До сегодняшнего вечера я меняла что-то по чуть-чуть, например, надевала терморубашку под свитер или подкладывала под джинсы флисовую подкладку.
Мои пальцы скользят по прозрачному белому платью, которое облегает мою фигуру и распахивается посередине бедра. Оно такое же настоящее и плотное, как моя собственная кожа. Прохладный ночной воздух ласкает мою грудь и ложбинку между грудей, не прикрытую тканью. Холод не так сильно ощущается сквозь порванные колготки, которые служат лишь тонкой защитой от непогоды.
Я накидываю на плечи шаль из той же фактурной ткани, что и платье, и раздумываю, не превратить ли её в жакет — в нём мне так же холодно, как и без него.
Глядя на себя, а затем на людей, которые толпятся и танцуют вокруг, я почти чувствую себя… человеком. Уверенной.
Когда я в последний раз чувствовала себя красивой? Мы с Эллой и Меган время от времени наряжались, чтобы сходить куда-нибудь поужинать, но такие моменты были редкими. Я всегда работала, а когда не работала, то предпочитала тратить деньги на то, чтобы Элла была счастлива, а не на себя.
И посмотрите, к чему это привело. Она мертва, и это моя вина.
Откуда, чёрт возьми, у меня взялась наглость думать, что я заслуживаю уверенности в себе? Я могу обманывать себя, думая, что чувствую себя красивой, но я знаю, что это не так. Это Элла. Она была прекрасна.
Я снова поднимаю взгляд на девушку с такими же волосами, которая сейчас идёт в гостиную с бутылкой вина в руках, и, хотя я знаю, что меня никто не видит, от смущения у меня мурашки по коже.
Это была ошибкой. Мне нужно было продолжать терроризировать людей. Красота предназначена для Эллы и мамы.
Боже, я чувствую себя такой идиоткой.
Внезапный поток обжигающего жара обрушивается на меня. Я поворачиваю голову в сторону источника и вижу демона, стоящего всего в метре от меня. Но он не смотрит мне в глаза — вместо этого его взгляд скользит по моему телу, пожирая каждый сантиметр, как будто больше всего на свете он ненавидит материал, покрывающий мою кожу.
А может, дело во мне и в той сказке, в которой я живу, потому что, когда наши взгляды наконец встречаются, в глазах Линкса вспыхивает ярость, и все мои сомнения по поводу того, что на мне надето, исчезают, сменяясь чистой злобой.
— В чём твоя проблема? — рычу я. Каждый раз, когда я думаю, что у нас может получиться, он вытворяет что-то подобное, и я возвращаюсь в реальность.
Он хмурится, как будто ответ очевиден.
— В тебе. Ты, кажется, всегда была частью моих ебаных проблем.
— Из-за чего? Из-за того, что я сменила свою чёртову одежду? Из-за того, что я издеваюсь над этими людьми? Чья это была идея превратить это поместье в плохой фильм ужасов? Чёрт, я же не втягиваю тебя во всё, что делаю.
— Тогда можешь держаться от меня подальше, а не ходить за мной по пятам, как потерянная собака, — я бросаю на него убийственный взгляд.
— Я не хочу разгребать твой бардак, — он машет рукой в сторону стены, в штукатурке которой зияет дыра размером с голову.
Да, ладно. Это моя вина, но он же не пытался меня остановить.
На этот раз Линкс осматривает меня с ног до головы с отвращением.
— Что на тебе надето?
— Одежда. А что? Как я выгляжу? — я хотела, чтобы в голосе прозвучал сарказм, что-то вроде «ну а как, по-твоему?», но прежняя неловкость никуда не делась, и теперь жалею, что вообще с ним заговорила.
— Как дерьмо.
У меня внутри всё сжимается, и на мгновение я говорю себе, что он прав и с чего я взяла, что могу выглядеть как-то иначе, а не ужасно? А потом словно что-то переключается, и мне становится всё равно.
Я уже давно не беспокоилась о том, что люди думают о моей внешности. Это не изменится только потому, что я умерла.
Я пожимаю плечами, накидываю шаль ему на плечо, одёргиваю платье и поправляю грудь, чтобы она сидела ровно, хотя никто этого не видит, а моё мёртвое тело реагирует на холод, соски прижимаются к тонкой ткани. Линкс ещё пожалеет, если решил, что я позволю ему заставить меня чувствовать себя плохо.
Вена у
