имя, но ей и этого показалось мало… Вместо того чтобы стыдливо
опустить глаза и горько раскаиваться, она смело встала тут перед добропорядочными
людьми и с вызовом смотрит на них, чем вызвала еще больший гнев у и без того
беснующейся, обозленной толпы.
— Шармута! (Араб. шлюха) — громко раздалось в толпе.
— Нагулялась? — следом отозвался другой голос. — Вы посмотрите на нее, выставила
себя на всеобщее обозрение, бесстыжая, и даже не пытается прикрыться…
— Шлюха! — крикнул кто-то. — Потаскуха… Подстилка… Шармута... — поддержали отовсюду,
и толпа загудела с новой силой.
— Забросать ее камнями! Ей не место в Хафраке! — раздался отчетливый голос среди
общего гула, и, угрожающе приближаясь, толпа поддержала: — Бей ее!
В мгновение ока Хамид шагнул навстречу и, обнажив саблю, злобно зарычал:
— Зарублю каждого, кто тронет ее! — и устрашающе обвел толпу взглядом. Жестом он
остановил своих воинов, почувствовавших угрозу и готовых прийти на помощь.
Еще совсем недавно беснующаяся толпа испуганно притихла и замерла, не решаясь
ослушаться грозного окрика. Все с опаской поглядывали на двухметрового великана с
мрачным лицом и огромными кулаками, сопровождающего беглянку, который вместо того,
чтобы наказать эту чужеродную развратницу и блудницу, так яростно ее защищал. И если
бы не он, то они бы с наслаждением расправились с ней, но под его мрачным взглядом
были вынуждены отступить.
Глава 4
Шакра не знала, сколько дней прошло. Один? Три? Неделя? Время здесь замерло вместе
со свободой — растворилось в этих стенах, в тяжёлом воздухе покоев, куда не долетало
ни звука с улицы, ни дуновения ветра, ни человеческого голоса, который говорил бы с
ней по-доброму. Эмир не пришел ни разу. Ни взгляда, ни слова. Это было страшнее
любого наказания. Страшнее гнева, страшнее криков — эта тишина, плотная и зловещая,
как предгрозовой воздух, в котором уже чувствуется запах молнии, но самой грозы ещё
нет. Она ждала. Она всё время ждала — и не знала чего: прощения или приговора.
А прислуга… Прислуга не молчала. Они приходили, склонялись, будто с сочувствием — и
травили душу. Слово за словом, как яд, медленно, с наслаждением. Сообщали, что казнь
уже решена.
— Говорят, его казнят первым. Обезглавят на рассвете...
— А её — на главной площади. При всём народе. Так велит закон Хафрака за
прелюбодеяние...
— Камнями. Говорят — камнями...
Шакра сидела у стены, обхватив колени руками, и эти слова падали в неё, как капли
кислоты, прожигая насквозь. Она пыталась не слушать — затыкала уши, зажмуривалась,
но слова находили её. Они умели просачиваться сквозь ладони. Камнями. Обезглавят.
Салех. Каждое их слово впивалось в нее, как удар. Каждое оставляло синяк на сердце.
— Таковы законы Хафрака… — шептали они. — Так было всегда.
И она верила. Потому что страх не оставляет места сомнениям. Шакра перестала есть.
Пища застревала в горле, словно сама жизнь отказывалась в ней держаться. Сон не
приходил — только беспокойные, обрывочные видения, в которых она слышала гул толпы,
чувствовала на коже удары, видела, как падает Салех… и просыпалась с криком,
задыхаясь, хватаясь за грудь, будто сердце вот-вот разорвется.
Шаги в коридоре — она вздрагивала и замирала, вся превращаясь в слух: «Это за мной?»
Звон ключей — сердце останавливалось на полуударе. Голоса за дверью — она поджимала
ноги, вжималась в угол, как будто стены могли защитить её, спрятать, поглотить. Она
боялась. До дрожи. До потери разума. Но не столько за себя. Самое страшное было
представить его смерть. Салех. Его глаза. Его голос. Его руки, в которых она однажды
почувствовала себя живой. Он умрет из-за нее. Эта мысль не просто пугала — она
разрывала. Сжигала изнутри, превращая страх в невыносимую вину.
— Нет… — шептала она в пустоту. — Нет, только не он…
И однажды, когда страх стал невыносимым, когда казалось, что еще мгновение — и она
просто сойдет с ума, Маха сказала ей это. Спокойно. Почти буднично.
— Ты можешь спасти его.
Эми даже не сразу поняла смысл этих слов. Они прозвучали как нечто невозможное, как
слабый луч в кромешной тьме.
— Попроси эмира, — продолжила Маха. — Попроси встречи. Умоляй. Торгуйся. Унижайся,
валяйся в ногах, если придется. Нет гарантии, что он согласится… но если ты хочешь
сохранить жизнь любимому — ты обязана попытаться.
Шакра молчала. Внутри нее боролось все — страх перед эмиром, гордость, остатки
достоинства… и любовь. Любовь победила. Она подняла голову. В ее глазах еще была
боль, но сквозь нее уже пробивалось решение — острое, как клинок.
— Передай эмиру... — голос Шакры сорвался, но она сглотнула слезы и закончила: —
Передай, что я молю о встрече. Я приму любой суд, лишь бы он выслушал меня.
Это было сказано тихо. Но в этом шепоте было больше силы, чем в любом крике. И она
ждала. Каждое мгновение ожидания было пыткой, такой же мучительной, как мысли о
казни. Она не знала, что страшнее: отказ… или согласие. И когда ей сказали, что эмир
примет ее, она на мгновение перестала дышать. Надежда вспыхнула в груди —
болезненно, ярко, почти невыносимо. Впереди был разговор, от которого зависела
жизнь. Его жизнь. И, возможно, ее душа.
* * *
Стоя перед ненавистной дверью, Шакра мысленно готовила себя к встрече с эмиром,
своим заклятым врагом. Она была готова пожертвовать всем на свете, только чтобы не
входить в нее, избежать этой проклятой встречи и никогда не видеть его больше, но
выбора у нее не было. Их с Салехом жизни сейчас находятся в его руках и зависят от
его решения. Он единственный, кто сможет спасти ее и любимого от неминуемой смерти…
Пытаясь унять дрожь во всем теле, Шакра глубоко вдохнула и выдохнула, сжала в
кулачки трясущиеся руки и неуверенно шагнула вглубь. Ей впервые с того самого дня,
когда она пришла в себя в хижине старого Мустафы и Нуран, стало по-настоящему
страшно… Леденящий душу страх разлился по всему телу и парализовал рассудок, и лишь
одна мысль пульсировала в воспаленном сознании: «Он должен жить… Он не может
умереть». Страх за жизнь любимого оказался гораздо сильней, чем страх за собственную
жизнь… и заставил ее, забыв о гордости и самолюбии, прийти на поклон к ненавистному
тирану... Опустив глаза, она стояла перед ним, забыв, что еще несколько дней назад
смело смотрела ему в лицо и бесстрашно дерзила, наивно полагая, что это сойдет ей с
рук… а теперь покорно ждала, когда он позволит ей говорить… конечно, если
позволит...
Несколько минут… мучительно долгих минут… а он молчал,
