на него. Двое воинов подняли на ноги
брыкающуюся Шакру и под ее громкий визг грубо оттащили в сторону…
— Салех… Салех… Отпустите меня… Отпустите… Салех! — отчаянно кричала она.
Салех попытался вырваться, схватиться за саблю, висевшую на поясе, но двое крепких
воинов скрутили его и удерживали с двух сторон.
— Что это значит? Уберите от меня руки! — приказал он жестко, перестав
сопротивляться. — Забыли, кто перед вами?
— Салех, это приказ повелителя, — спокойно произнес немногословный Хамид. — Я должен
доставить вас во дворец.
Шакра все еще брыкалась, билась ногами и громко вопила:
— Я туда не вернусь… Отпустите… Салех, помоги мне! — Она не сомневалась в том, что
ее накажут за непослушание, за то, что ослушалась грозного эмира, и не теряла
надежды, что им все-таки удастся спастись.
— Я не стану тебе подчиняться! — грубо рявкнул Салех, впившись глазами в своего
визави. — Забирай своих людей и убирайся отсюда!
— Мои люди здесь ни при чем, и ты это знаешь.
Наследный принц Хафрака хорошо знал, что навряд ли найдется кто-то в халифате, кто
осмелится ослушаться или пойти против решения эмира. Его власть была безграничной, а
авторитет непререкаемым.
— Не трогайте меня… Отпустите… Я все равно не вернусь назад! — отчаянно кричала она
охрипшим, прерывающимся на рыдания голосом. — Я не хочу… не хочу… Нет… Лучше убейте
сразу… Салех… Салех... Отпустите… Пожалуйста…
— Дай нам уйти… Я приказываю… — Его злой взгляд, казалось, мог, как мечом, пронзить
насквозь, но вывести Хамида из себя еще никому не удавалось. Он как мужчина хорошо
понимал Салеха и даже сочувствовал ему, но он воин, привыкший выполнять приказы
своего повелителя и готовый в любую секунду, без раздумий, отдать за него жизнь.
— Это бессмысленно. — Хамид тяжело посмотрел на принца. — Салех... Ты достойный сын
легендарного шейха Фахда и брат шейха Фалаха. В тебе течет кровь твоих знаменитых
предков, которых ты ни разу не осрамил. Я не стану унижать тебя перед своими людьми
и никому не дам это сделать. Соберись. Ты наследный принц Хафрака, сохрани свое
достоинство и сдайся сам… Я тебя не тороплю… — и он повернулся к Шакре. Сидя на
песке, она захлебывалась в рыданиях. Хамид хотел добавить: «Попрощайся со своей
девушкой», — но понял, что в этом случае его слова были бы неуместны, и молча кивнул
своим воинам отпустить принца.
Влюбленных разделяли всего несколько метров, но между ними уже пролегла целая
пропасть, и в слабом свете первых солнечных лучей они жадно смотрели друг на друга,
не отводя взглядов, в отчаянной попытке в последний раз насмотреться, надышаться,
насладиться обществом друг друга, запомнить любимые черты, мгновения счастья и
унести с собой в памяти, прекрасно понимая, что с этой минуты их пути расходятся и
судьба никогда не даст им второго шанса.
Салех добровольно отдал Хамиду свою боевую саблю и позволил себя арестовать. Связав
руки, его посадили на лошадь, поводья которой удерживал в руках один из всадников.
Наброшенный сверху плащ скрывал личность наездника и веревки на его руках, чтобы
избежать ненужных кривотолков и сплетен в народе во время передвижения по городу.
Пытаться успокоить Шакру, взывать к ее благоразумию оказалось бесполезной затеей — у
девушки была истерика. Все еще отчаянно брыкаясь, она не давала посадить себя на
лошадь. Ее быстро завернули в плащ с головой так, что она не могла даже пошевелиться
и издать хотя бы звук, и перекинули через коня Хамида.
Женщина, которая только что появилась в Хафраке, а уже наделала столько шума;
которая заставила говорить о себе, пожалуй, весь народ; которая очаровала двоих
самых влиятельных людей в халифате и, возможно, навсегда рассорила их друг с другом;
женщина, из-за которой брат пошел против брата… Хамид не мог рисковать ею и доверить
кому-нибудь из своих людей. На нем лежала вся ответственность за нее, и потому,
завернутая коконом, она теперь лежала перед ним поперек лошади, привязанная к седлу,
и не издавала ни звука. Перепроверив напоследок веревки и узлы и убедившись, что ее
дыханию ничего не мешает, мужчина вскочил в седло и, еще раз окинув взглядом поле
действий, подал знак своим воинам и пришпорил коня. Солнце медленно поднималось над
горизонтом, неторопливо освещая бескрайние просторы пустыни. Группа всадников
выполнила поставленную перед ними задачу и бодро тронулась в обратный путь.
* * *
Был уже полдень, солнце стояло в зените, когда Хамид со своими людьми проскакали в
малый двор дворца и спешились у входа в здание. Там уже собралась большая
разношерстная толпа, ожидающая возвращения беглянки, которую должны были с позором
вернуть назад, и каждый считал своим долгом плюнуть в нее и заклеймить позором.
Хамид спустил девушку с коня и поставил на ноги. Она неуверенно покачнулась, но он
не дал ей упасть. Почувствовав твердую почву под ногами, она со злостью сорвала с
себя плащ и откинула в сторону. Нервно отбросила с лица растрепанные волосы и, не
обращая ни на что внимания, стала усиленно растирать затекшие руки… Вдруг из-за
спины раздался окрик, заставив ее резко обернуться, и только теперь она заметила
толпу, которая угрожающе обступила ее и громко заверещала…
Все внимание было приковано к белой чужестранке, только поэтому Салеху удалось
остаться незамеченным и в сопровождении нескольких воинов незаметно проникнуть в
здание. А девушке предстояло в начале пройти сквозь строй кровожадной толпы, в
которой преобладали агрессивно настроенные женщины, люто возненавидевшие ее еще с
самого первого упоминания о ней и готовые в любую секунду наброситься и расцарапать
ее красивое лицо.
Хамид не отходил от девушки ни на шаг, чтобы, в случае если придется, встать на
защиту. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, она тронулась
с места. Толпа тут же расступилась перед ней и замолчала. Они разглядывали ее как под
микроскопом, подмечая каждую мелочь, каждую деталь ее изрядно потрепанного вида…
Светлые, непривычного цвета для местных жителей волосы были неприлично растрепаны и
бесстыже выставлены напоказ; платье мало напоминало тот наряд, что был на ней еще
накануне вечером: нежнейший шелк был местами разорван, весь подол в затяжках, в
разрывах и в колючках, жемчужины местами поотпадали, а пояс куда-то пропал —
вероятно, сорвался где-то в дороге.
Приличная женщина никогда не позволит себе выйти на публику в таком виде — так то
приличная, а эта… а эта — грязная шармута, развратница… какая же она женщина...
Кто-то смотрел на нее с неприязнью, кто-то с завистью, кто-то с презрением, но все —
с осуждением… Эта чужестранка посмела ослушаться их великого повелителя и опозорить
его достойное
