ниже — его гарем. Их уже дожидались у дверей гарема
его главная хранительница Маха со стражниками и прислугой. Встретив воинов, Маха
кивнула им следовать за ней. Пройдя через внутренние коридоры, они попали на верхний
этаж и вошли в просторную шикарно обставленную комнату, расположенную сразу за
покоями эмира.
Отпустив всех, Маха тяжело вздохнула, покачала головой и, мысленно распрощавшись со
спокойной жизнью, откинула широкую полу бедуинского плаща. Освободив связанную
зареванную девушку с кляпом во рту, она отошла в сторонку. Не стала устраивать
никаких осмотров и обследований, какие проводила со всеми вновь прибывшими
представительницами женского пола в гарем повелителя. Эмир строго-настрого запретил
ей прикасаться к
Шакре, сказав, что сам знает все, что необходимо знать о ней, а других это не
касается.
— Здравствуй, Шакра. Рада тебя видеть снова. Добро пожаловать в гарем его
величества, — поприветствовала девушку главная хранительница гарема, чтобы соблюсти
приличия и завести разговор.
— Не подходите ко мне… Что вам всем нужно от меня? — нервно выкрикнула она, разминая
затекшие руки, на светлой коже которых отчетливо выделялись следы от веревок, и
отошла в дальний угол.
Маха еще раз покачала головой, мысленно молясь о том, чтобы Всевышний избавил ее от
проблем, которые эта девушка способна создавать. Но в то же время ей стало ее жаль.
Изможденное, усталое, заплаканное лицо, растрепанные волосы, небрежно собранные на
затылке, помятое потрепанное платье. Выглядела она заметно похудевшей — вполне
возможно, в знак протеста отказывалась есть во время долгого пути. «О Аллах, у эмира
столько женщин, готовых ради него на все… Чего ему не хватает? Почему он не оставит
ее в покое? Мужчины, они все такие… пока не заставит ее смириться и признать за ним
право хозяина, он не оставит ее в покое… О Аллах… а чего не хватает ей? Такой
мужчина, как наш эмир, добивается ее, а она, дура, нос воротит…»
— Шакра, послушай меня… — Маха хотела успокоить девушку.
— Я не Шакра! — зло выговорила девушка. — Меня зовут Эмилия!
— Хорошо… Я распоряжусь, чтобы рабыни в хамаме привели тебя в порядок, и найду
что-нибудь посимпатичнее, чтобы приодеть тебя, — мягко произнесла женщина, чтобы
уговорить девушку, зная, что получит жесткий отказ. — Все-таки почти полмесяца ты
провела в дороге и очень устала.
— Если кто-нибудь прикоснется ко мне, то я убью себя, — твердо сказала Эми.
Маха поняла, что говорить с ней сейчас бесполезно, даже может быть опасно: она
слишком расстроена и может действительно что-нибудь сделать с собой. Мысленно она
обрадовалась, что сама проследила за тем, чтобы в комнате не осталось ни одного
острого предмета.
— Хорошо… как скажешь… — быстро согласилась женщина. — Только тебе нужно поесть.
— Оставьте меня в покое!
— Я же вижу, что ты не собираешься сдаваться без боя, что будешь бороться с ним,
пока есть силы. — Женщина многозначительно посмотрела на девушку, та только зло
сверкнула глазами и упрямо сжала губы. — Как ты думаешь, надолго тебе хватит сил,
если ты не будешь есть? Завтра ты уже не сможешь стоять на ногах и, как полудохлая
курица, станешь с трудом ворочать свое обессилевшее тело.
Маха наблюдала за девушкой. Та даже не реагировала на ее слова, а только отрешенно
стояла, как будто находилась совсем далеко.
— Ты даже не сможешь ему достойно ответить… У тебя просто не хватит сил на это, я
уже не говорю о том, чтобы сопротивляться физически… а эмир очень сильный мужчина...
Ты этого хочешь? Сомневаюсь.
Нет, она не этого хотела. Она хотела расцарапать его глаза, заставить страдать,
мучиться так же, как и она, но сейчас мечтала только об одном: чтобы ее оставили в
покое, одну, чтобы никого не видеть и не слышать, никого… никогда…
* * *
Эми думала, что уже выплакала все слезы, что их уже нет, но стоило только
захлопнуться двери и услышать, как щелкнул ключ в замке, все воспоминания сразу
потоком нахлынули на нее, накрыли с головой, унесли в прошлое, а слезы снова потекли
по бледным щекам. Как в детстве собирала с няней цветы в саду... Как танцевала в
большой уютной гостиной под аккомпанемент мамы… Как с папой пропадала в конюшне,
любила ухаживать за лошадями, разговаривать с ними, кататься верхом… Как же сильно
она мечтала попасть домой, в родные стены, пройтись по просторным комнатам, касаясь
руками всех предметов, знакомых с детства, прочувствовать тепло родного дома,
вдохнуть любимые, знакомые с детства запахи.
Казалось, что стоит только оказаться дома, и все в жизни встанет на свои места,
сразу станет легче, она будет ближе к маме и папе, все будет как прежде, как было в
ее недолгой жизни, но судьба раз за разом безжалостно преподносила ей свои
чудовищные сюрпризы. Вначале Стив прокрался к ней в душу своими грязными руками,
врал, изворачивался, прикидываясь близким человеком… А сам, как мерзкий паук, плел
вокруг нее свою мерзкую паутину, намереваясь лишить всего. И уже жадно потирал свои
потные рыхлые руки, празднуя победу, но она знала, что все равно сбежит, что не даст
ему разрушить свою жизнь… Знала, что ей помогут те немногие, кто был знаком с ее
родителями, обязательно помогут... Но Фалах лишил ее возможности защититься, отнял
все то, что у нее осталось, разрушил ее хрупкий и такой душевный мир, обрубил все
связи с прошлым, убил в ней все чувства, а теперь собрался забрать и жизнь…
— Я не человек… не женщина… Я вещь… Я всего лишь трофей, переходящий из рук в руки,
который каждый может использовать в своих целях как захочет, как посчитает нужным… —
всхлипывая, зашептала она. — Фалах… ты сволочь… дикарь… варвар… зверь… привыкший
жить по своим диким звериным законам, отрицающий законы людей… Ненавижу тебя… Я
сделаю все, чтобы превратить твою жизнь в ад… каждый день, каждое мгновение в
бесконечный ад…
Дверь была заперта, на окнах — пусть изящная, позолоченная, но решетка. Глаза с
тоской скользили по обстановке в комнате. Дорогие шелковые шторы, большая деревянная
кровать, экзотические с изогнутыми спинками и подлокотниками кресла и диваны,
столики с резными изогнутыми ножками, платяные шкафчики, как во французском дворце,
картины и зеркала — все в золоченых рамах, белоснежный ворсистый ковер на полу… Все
так прилизанно, сложено, прибрано, без единой пылинки, как будто ничего не
происходит, как будто все в порядке… когда ее вырвали из привычного мира, лишили ее
жизни, а здесь все тишь да гладь. Когда у нее в душе хаос, все горит синим пламенем,
а здесь ничего, все прилизано. Когда от тоски хочется
