— Вам хорошо рассуждать. Вам судьба распорядилась в Питере родиться. А мне что ж, всю жизнь в Боровичах сидеть?
— Ну почему, живи как захочешь и сможешь. Только Лена-то тут причём?
— Всё для неё.
— А нужно ей это, ты спросил?
— Нужно. Она, может, сама ещё не понимает. Я согласен, вы человек перспективный, с квартирой, с машиной, хоть и не «мерседес» у вас. Доцент. А я кто? Но у меня всё впереди. У вас уже всё позади, а у меня всё только начинается. Вот в чём наша разница.
— У тебя ещё не известно, начнётся или нет, — с чрезмерной горячностью возразил Шажков, — а у меня уже началось и ух как развивается!
— Она вас не любит. Вы её приручили, пользуясь своим преимуществом, глаза замылили, умными речами прибили. Так каждый может, с квартирой-то!
«Эх, — расстроился Валя, — ну что ж так дубово!» — на него напала злость.
— Мне уже 37 лет, — глухо проговорил он, — и у меня таких парней, как ты, пара десятков на курсе каждый год. Так вот, те, у кого, как ты говоришь, всё только начинается, не плачутся в жилетку одноклассницам и не завидуют другим, а активно строят свою жизнь, и у них это получается. А так, как ты, ведут себя только лузеры.
Шажков специально применил новомодный термин, который сам не любил и считал обидным. Стрепетова проняло так, что он вздрогнул и побледнел. Валентин между тем продолжал, пытаясь скрасить для Димы горькую пилюлю:
— Если ты не лузер, а я верю в это, то не вешай свои проблемы на других, делай своё мужское дело, процветай. И народ потянется к тебе.
— Процветай! — с неожиданной злостью выдавил из себя Стрепетов. — Одни на всём готовеньком, а другие — процветай!
— Дима, не порти совсем уж впечатление о себе. Оно и так неважное, — почти умоляющим тоном попросил Шажков.
— Мне ваше впечатление знаете до чего? — отрывисто произнёс Стрепетов. — Я понял: вы опасны для Лены. Я и встретиться-то с вами хотел, чтобы просто убедиться в этом. И я объявляю вам войну.
«Ну и ну, — с досадой подумал Валентин. — Вот придурок-то на мою голову. Надо было не разговоры разговаривать, а сразу в рог дать. Как вот теперь от него избавиться, от вояки несчастного?»
Шажков удивился, с одной стороны, собственному спокойствию, а с другой — уверенности парня и подумал: «Смелый парнишка, или, может быть, псих. Начни он такой разговор недели две тому назад, от него бы мокрого места не осталось, а я сидел бы уже в кутузке».
В это время в комнату лёгкими шагами вошла Лена с двумя чашками чая в руках. Дима Стрепетов тут же вскочил и торопливо, размахивая руками, вышел в коридор. Было слышно, как стукнула дверь в туалет.
— Ну что? — шёпотом спросила Лена Шажкова, ставя чашки на журнальный столик.
— Нужно заканчивать, — тихо ответил Валентин, — разговора не получилось. Наговорили друг другу всякого. Я и сам не сдержался, назвал его лузером.
— А он?
— Объявил мне войну. А тебя хочет отвезти в Москву. Ребёнок он ещё, Лена.
— Ты не знаешь этого «ребёнка». Оружия при нём, слава богу, нет. Ключи от квартиры я забрала — попросту выкрала у него из кармана куртки. Так мерзко я себя давно не чувствовала.
— Спокойно, Лена. Всё хорошо. Мы сейчас пойдём на улицу гулять. Там и распрощаемся с ним.
Через несколько минут Дима Стрепетов появился в дверях и, оглядев Шажкова с Окладниковой, с кривой усмешкой спросил: «Всё? Договорились?»
— Договорились идти гулять, — сказал Шажков тоном, не предполагавшим отказа.
— Это без меня. Я ухожу. Ключи от квартиры были у меня в кармане. Ты взяла? — обратился он к Лене.
Лена покраснела, а Шажков сказал:
— Да. Ключи мы забрали.
— Можно было бы и по-другому это назвать.
— Неважно, как назвать. Решение принято — решение выполняется.
Стрепетов как-то очень внимательно поглядел на Валентина, взялся за спинку стула и спросил странным голосом: «А если я не уйду?»
Шажков почувствовал, как у него поджался живот, напряглись мышцы спины и бицепсы. Он уже был готов начать движение вперёд, когда Стрепетов, сделал быстрый успокаивающий жест рукой и торопливо сказал: «Всё, всё. Ухожу, ухожу».
В коридоре он на секунду замешкался и сказал, обращаясь к Лене: «Устроюсь в Москве — дам знать через Марину Мироновну. У меня большие планы — и по работе и по жизни».
— Дима, желаю тебе успеха, — ровным голосом произнесла Окладникова, не смотря на него. — Но это всё будет без меня. Точка.
Она не видела, как Стрепетов загадочно улыбнулся и с этой улыбкой на лице исчез за дверью.
Когда он ушёл, Лена села без сил на тахту и долго не могла ничего сказать. Потом с просветлевшим лицом глянула снизу вверх на Шажкова: «Неужели кончились испытания?
— Кончились, — сказал Шажков, — для меня точно кончились. Я выздоровел.
Он почувствовал душевный подъём, потому что понял: ревность прошла. Теперь он с трудом мог вспомнить и тем более объяснить своё собственное недавнее состояние, в котором он следил за Леной, лазал в её мобильник и трясся по ночам от безумной обиды и жажды мщения. Его собственная психика не пускала его обратно в этот кошмар. Он — здоров.
— Теперь дело за мной? — с лёгким испугом спросила Лена. — Я, как всегда, отстаю?
— Я тебя подожду, не брошу, — засмеялся Валентин. — Мы теперь всё будем делать вместе. Вместе отобьёмся от любой напасти.
Вечером по каналу „Культура“ дежурные телевизионные спорщики из творческой элиты дискутировали об интеллигенции. Шажкова задела пара хлёстких заявлений модного писателя: „Русский интеллигент категорически не способен поддерживать в порядке самого себя, не то что семью или общество“. И ещё: „Я бы кухарке доверил управлять Россией, но не интеллигенту“.
„Интеллигент“ теперь ругательство, что ли?» — с досадой подумал Валентин.
— Давай назло врагам построим счастливую, состоятельную и умную интеллигентскую семью. Мы ведь сможем? — спросил он у Лены, сидевшей рядом.
— Я всё сделаю для этого, — весело отозвалась Лена, — и даже больше.
Зря, наверное, говорят, что люди обладают даром предчувствия. До следующего испытания, уготованного им, оставалось меньше суток. Шажков же ничего не почувствовал. Лена Окладникова, кажется, тоже.
Весь следующий день они занимались уборкой Лениной квартиры, готовя жильё к возвращению хозяевам. Закончили вечером, устали, проголодались, и Шажкову пришло в голову отужинать где-нибудь в ресторане или кафе, причём непременно с шампанским. Сказано — сделано. В девятом часу вышли на тёмную улицу, прошли вдоль домов к единственному светлому пятну — местному торговому центру, осмотрелись, и тут только до Шажкова дошло, что он не у себя на Васильевском, а в отдалённом спальном районе, где с кафе туго, а с ресторанами тем более. Лена вспомнила, что кафе есть в парке: «Помнишь, где мы гуляли летом и встретили Савельевых?»
