Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
– Похоже, всё кончилось, – шёпотом произнёс Пухначев. – Только кто кого победил? А? А посольские совсем забыли про нас!
Старик ничего не сказал в ответ, прижался к стене. На улочке появились люди. Человек пятнадцать. По виду – студенты, чернобородые молодые, со сверкающими улыбками, вооружённые кто чем – были тут и автоматы, были и старые буры с вытертыми деревянными ложами и длинными утолщенными стволами, были и карабины. Старик внимательно оглядел кучку, пересчитал стволы, всё понял и вздохнул, будто ребёнок:
– Вот сейчас, похоже, действительно всё может кончиться. Ты письмо своим не написал?
– Нет. А разве его можно будет переслать?
– Могли бы спрятать где-нибудь здесь. В щели. Под батареей. Под плинтусом. Наши-то сюда так или иначе придут, – старик горько усмехнулся. – Только нас уже не будет.
Собравшиеся внизу погалдели немного у входа, попинали ногами в дверь, потом двое отошли к дувалу, рыхлой глиняной массой обозначившему противоположную сторону улочки, внимательно оглядели окна гостиницы, стараясь понять, есть в ней люди или нет?
Старик прижал палец к губам и беззвучно отвалился от окна, выждал несколько минут.
Пухначев, замерев, слушал, как бьется его сердце – часто, вразнобой, толкается в грудь, норовя освободиться, выскочить наружу, в горле сам собою возникает глотательный звук – возникает и пропадает, возникает и пропадает: Пухначев понял, что они только теперь попали в настоящий переплёт, раньше в такой не попадали. И выхода у них нет: вдвоём, с двумя пистолетами они много не навоюют.
Да и пистолеты командированным даются не для того, чтобы вести боевые действия – пистолет вручается, чтобы бедолага, попавший в переплёт, мог застрелиться. Ибо хуже нет – попасть в руки правоверному: уже были случаи, когда мусульмане возвращали нашим остатки людей, страшные обрубки – присылали чуть ли не по почте. В плен попадал нормальный человек, с руками, с ногами, с головой, хорошо соображающий – может быть, раненный или контуженный, – а возвращали немого и неподвижного, без рук, без ног, без языка, без прошлого, без биографии, и даже без фамилии – человек ничего не помнил, ничего не мог сказать, ничего не мог написать. Иногда ему выкалывали ещё и глаза. Лучше уж пулю в лоб, чем оказаться в таком положении.
Поэтому наши солдаты и начали оставлять для собственных нужд – на всякий случай – два-три патрона и гранату. В плен они стараются не сдаваться.
Собравшиеся притащили откуда-то ящик, потом ещё один, поставили их друг на друга, поскольку до окон первого этажа было высоко, потом на ящики вскарабкался парень в длинной, до колен, тёплой рубахе, в советской солдатской телогрейке и белой чалме, взял в руки бур и примерился прикладом к противомоскитной сетке, которой было затянуто окно.
– Вот и всё, – прошептал старик.
– Белую чалму, гад, напялил, как на праздник!
– Белая чалма означает, что он – суннит.
Суннит с маху рубанул прикладом тяжёлого бура по сетке, сетка не поддалась, тогда парень неверяще засмеялся и рубанул ещё раз. Потом ещё. С пятого раза сетка треснула. Просунув в прореху приклад бура, налётчик подцепил сетку, потянул на себя, не устоял на ногах и свалился с ящиков. Окружающие засмеялись. Картина была настолько мирной, что даже старик, которому было совершенно не до смеха, не выдержал и тоже рассмеялся – он неожиданно перестал верить в опасность, в серьёзность положения, в то, что жизнь его может быть оборвана. Нелепо, одним коротким махом, на который потребуется совсем маленький – плюгавый – отрезок времени.
– А ведь они – дети, – сказал Пухначев.
Старик погасил смех и сурово посмотрел на Пухначева, в мигом посветлевших глазах его вскипело бешенство, рот сжался в плоскую тонкую линию, губы сделались фанерными, и Пухначев, словно бы наткнувшись на что-то, виновато склонил голову. Чернов отвернулся от него.
– А они это… Провод наш не найдут? – спросил Пухначев. Голос его был заискивающим, чужим, самому себе противным.
– Не должны, – помедлив, отозвался старик – ему тоже не хотелось собачиться, ссориться перед последним своим часом. Пожевал губами. – Я его припрятал, замаскировал. Не обратил внимания?
– Нет.
– Значит, не так уж плохо я его припрятал, – по лицу Чернова проскользила тень, затем взгляд его снова сделался угрюмым и тревожным.
Парень с буром продолжал рвать сетку, в нём появилась злость, смуглое маленькое лицо его, которое хорошо видел старик – глаза его с возрастом не только не потеряли остроты, а напротив, стали ещё зорче, приобрели необыкновенную цепкость ловчей птицы, он видел то, что никак не мог рассмотреть Пухначев, – работа с пером и бумагой губительно действовала на зрение, – перекосилось, стали видны мелкие острые зубы, собравшиеся подначивали его, смеялись, парень кривился и отвечал им односложно:
– Иншалла… Иншалла!
«Крыса, ей-Богу, крыса! – зло отметил старик, загнал в ствол пистолета патрон и, резко щёлкнув рубчатым флажком, снял «макаров» с предохранителя. – Ей-ей, крыса! – оглядел скудное жилище, в котором они с Пухначевым провели трое суток в осаде, а всего десять суток – сегодня вечером как раз будет десять, если, конечно, будет, – нет, ничего надёжного в жилье их не было.
Он ползком пробрался к двери, выглянул в коридор – тёмный, стиснутый, гулкий, как бывает гулким всякое пустое помещение, постучал пальцами в стену, пробуя её на прочность.
Собственно, коридор гостиницы являлся обычной глухой галереей, из которой были прорезаны входы в жилые комнаты – хорошо проверенная система набивших оскомину общаг, где десятки взрослых людей находятся под присмотром одного человека, сидящего в конце коридора. И око его не только всевидящее, око его – часто ненавидящее, таких людей Пухначев боялся. В двух местах коридора, по самым потолком были вырезаны длинные горизонтальные бойницы, из которых сочился слабенький свет, больше ничего не было. Старик постучал по стене рукой – нет, не проломить. А если её рвануть гранатой?
Рвануть можно, но в тот же миг необходимо будет раствориться в воздухе, в пространстве – иначе автоматная пуля всё равно окажется быстрее, она непременно нагонит. Старик замер, прислушиваясь к ударам – суннит в белой чалме грохотал так, что дрожала вся гостиничка, хлипкие стены тряслись, будто пораженные лихорадкой. Старик отступил назад в комнату. Пухначев, поняв, к чему примерялся старик, спросил одними губами:
– Ну что?
Вместо ответа старик покачал головой, губы его сжались в привычную твёрдую линию – тонкую, как две склеившиеся полоски фанеры. Пухначев почувствовал, что у него затряслись руки. Пальцы так запрыгали, что не удержат не то чтобы ручку – даже коробок. Спичку – и ту не запалить. Губы задвигались сами по себе, Пухначев ощутил, что он сейчас заплачет, глаза его потеплели.
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
