повисеть на перекладине.
– Да он так задохнется, бабушка. У него уж все лицо раздуло. Вот-вот и конец! – предостерег Халиль.
– Авось вытерпит.
Пока царевичи беседовали с бабушкой, весть о расправе с Хамза-Мурзой достигла многих его друзей, находившихся в чести и в доверии у Тимура.
Один из них, пользуясь отсутствием великой госпожи, присел на корточки около головы провинившегося вельможи, пытаясь говорить так, чтобы тот понял его:
– Потерпи, брат. Сейчас побегу к повелителю. Выпрошу тебе снисхождение. Ведь так ты и помереть можешь. Еще немного – и конец! Потерпи. Я побегу.
Но Хамза-Мурза, хрипя и отдуваясь, бормотал:
– Не смей, не смей… Сколько смогу, стерплю. Ведь она узнает о ябеде, велит меня подвесить, уже не за щиколотки, а за… за шею повесит. А не то пятками ж к конскому хвосту – да в степь пустит… Коня-то. Либо еще что… придумает. Лучше стерплю. Вытерплю, так выживу. Не дай бог так… на макушке стоять. А лучше так, чем к коню-то. Она все равно на своем настоит. Ее указы повелитель… когда ж он отменял? Она нынче грозна… чего-то. Не пойму… чего бы ей? Ох…
Лишь наговорившись с внуками, она отпустила Халиля:
– Дедушка, видать, уже ждет тебя… Ступай. А ты, Улугбек, посиди. Покушай у меня. А уж когда пойдешь, тогда и велишь отвязать ослушника. Второй раз моими сундуками не размашется. А махнет, так и голову потеряет.
Но Улугбеку хотелось проводить Халиля. Они вышли вместе. Хамза-Мурза уже не кряхтел, не вздыхал. Он тяжело свисал с перекладины, и только по жилам, вздувшимся и дрожавшим у него на висках, видно было, что он еще жив.
Идя с Халилем, Улугбек заговорил о поэтах Ширвана:
– Не скажете ли вы, милый Халиль, где добыть стихи ширванских поэтов – Хуруфи и Насими? О них ваш наставник отозвался столь дурно, что просить об этом его…
– Он говорил, что список стихов Хуруфи у него был?
– И что он – увы – выбросил его.
– Таким «увы» никогда не верь. Им что попадет в руки, не выбросят. Где-нибудь на дне сундука, под халатами или под штанами, он у него цел. Спрятан. Но вот стихи Насими, как я понял, он знает лишь понаслышке.
– Мне тоже так показалось.
– Но поищем. Я пошлю своего Низама Халдара к ширванцам из свиты шаха. Мы вместе ехали. У него там теперь много друзей. Он среди них разузнает.
– Хотя бы несколько стихотворений. Что это за поэт?
– Как звать? Насими?
– Его имя – они сказали – Имад-аддин, прозвище – Насими.
– Имад-аддин? А другой?
– Хуруфи. Старик.
– Имад-аддин и старик? – Халиль-Султан остановился, удивленный догадкой. – Вечером я спрошу у наших поэтов, как имя этого старика Хуруфи. Если его зовут Фазл-улла, я их видел. О милый Улугбек, если это они. Если это они… Занятно! Хуруфиты? Занятно!..
– Да, да, они говорили: Фазл-улла!
– Занятно…
Остальную дорогу Халиль шел молча.
Улугбек не решился пойти к деду без спросу, откланялся и, немного постояв, чтобы полюбоваться на шатер, сверкающий перед юртой деда, на шатер, хорошо знакомый, но каждый раз восхищавший мальчика своим великолепием, пошел обратно, радуясь, что Халиль, может быть, поможет ему превзойти Ибрагима в розысках стихов Насими. Каковы бы они ни были, эти стихи, лишь бы заполучить их раньше, чем Ибрагим.
Тимур, видно устав сидеть, стоял один среди юрты и пошел навстречу Халиль-Султану.
– Ну, вернулся? Миновала тебя стрела?
«Ого! Дедушка уже получил вести. Как он успевает? Кто же это из моих людей служит дедушке?»
– Слава Богу. Миновала стрела.
– Почему они тебя пощадили?
– Бог милостив!
– Нет, это они тебя пощадили. Почему?
– Я им не являл никаких милостей, дедушка.
– А вот пощадили!
– Не знаю, чем заслужил я эту пощаду…
– Учись читать письмена битвы. Смотри: три стрелы в Курдай-бека. Он там оплошал. Досадил им. Они ему – три стрелы, все без промаха. Стрела рядом с тобой, но мимо – в своего визиря, чтоб ты знал – они стреляют без промаха, но не в тебя. А почему?
– Не знаю. Я, клянусь, не заслужил от них снисхождения. Ничем.
– Значит, через тебя они меня остерегают… Ну, что там, в Ширване?
– Я узнал: оружие у них припрятано. Оружия много. Шах народу не дал. Даже хлеба не дал.
– Бережется?
– Не знаю. Может быть, не хочет.
– Через кого ты узнал? Этого человека убрать надо, чтобы слух не шел.
– Нет, я сам узнал.
– А они знают, что ты узнал?
– Нет.
– Да ведь человек этот небось не тебе одному служит! Не подослан ли, а не то наговаривает на шаха, счеты с ним сводит. Умный человек говорит не то, что есть, но то, чего хотел бы… А шах умен. Не обхитрил он тебя?
– Нет, дедушка!
– Как же ты уверился?
– Визиря я напоил, колечко ему подарил да спросил. А потом его назад на пир отвели и приглядывали, не расхвастается ли моим колечком. Он хмеля не осилил – как вернулся от меня, заснул. Тут незаметно колечко с него сняли. Мне назад принесли. Поутру ждали, не спохватится ли, протрезвившись. Спохватится о колечке – помнит и разговор. Помнит разговор – так хватится колечко искать. К утру протрезвился, а не вспомнил. Да и потом, по пути, перед тем, как на нас напали, я его испытывал. Нет, запамятовал. А теперь уж не вспомнит: злая стрела к нам добром обернулась.
– А вдруг вспомнил бы, каково б тебе было: дареное назад утянул!
– Я своим людям приказал бы все ковры, где пировали, вытрясти; из всех углов велел бы весь сор вымести. Оно нашлось бы. На этот случай оно у меня весь тот день под рукой было.
– То-то, чтоб было, когда такое дело.
– Вы, дедушка, меня попрекнули, что я, мол, дареное назад утянул. Это нехорошо?
– Кто ж скажет, что хорошо!
– А если нужно!
– Неловко это – то дарить, то назад брать.
Халиль, исподтишка покосившись на деда, глядевшего в сторону, вдруг решительно спросил:
– Что кольцо! Десяток кобыл – вот и вся цена такому кольцу. А когда целое царство дарится да назад берется?
– Ты о чем?
– Случалось ведь, дедушка: дадите вы удел или владение беку или эмиру, своему выслуженнику, соратнику, а то и внуку, а затем, когда надо, – себе назад!
– Когда надо! Понял? Когда надо! И нехорошо это… ты с дедом говоришь! А?
– Мой дед любит прямое слово.
– Когда надо сказать такое слово. А тут оно к чему?
– Есть люди, нехорошо об этом шепчутся: «Какая ж, говорят, это моя земля, если утром ее мне дали, а вечером могут другому передать».
– Люди? Таких запоминать надо.
– Всех не запомнишь, дедушка. Есть такие и среди наших сподвижников. И из старых тарханов. «Нам бы, говорят, навеки; чтоб детям и правнукам перешло, как он сам всю вселенную за своим родом закрепляет». Ворчат!
– Многие области я так
