свой посох, стоя на коленях и упершись взглядом в стену, молился, не задумываясь, был ли свят покойный хан, да и был ли мусульманином.
Он осмотрел базар, древний Купол звездочетов, где по-прежнему было безлюдно, лавки и мастерские распахнуты и еще полны всякими жалкими товарами, но хозяев не виднелось ни в одной из них. Однако под Куполом звездочетов несколько марагских купцов, расстелив ковер по земле, просили царевича принять их подарки на память о посещении города. Они поднесли ему витиевато расшитые халаты, куски шелка, переливчатого и почти прозрачного, большой мягкий тяжелый ковер и в парчовом чехле книгу, переписанную почерком насх с таким редкостным совершенством, что, забыв об остальных подношениях, Улугбек, не умея скрыть восхищения, залюбовался ею и полистал ее. Кроме заглавного листа, прорисованного тончайшим, подобным черни на серебряном блюде, орнаментом, где сочетались киноварь, золото и смоляная тушь, на многих страницах сверкали столь же яркие изображения небесных светил и звездочек, взирающих в небо с четко вычерченных башен.
Кайиш-ата неодобрительно косился на восхищенного царевича, ибо считал унизительным для царского звания столь явное внимание к дарам ничтожных людей из ничтожного поселенья; к тому же внимание не к оружию, а к какой-то книжке – недостойно царевича!
Один из купцов, довольный расположением царевича к книге, решился подсказать:
– Написана полтораста лет назад здесь, в нашем городе, нашим земляком, великим ученым Абу Джафаром Мухаммед Насир-аддином Туси. Здесь и переписана преславным писцом…
– Не обременяй царевича, да ниспошлет ему Аллах свою милость на вечные времена! – вступился Кайиш-ата.
Улугбек не посмел выйти из повиновения воспитателю при столь большом числе свидетелей, закрыл книгу и сам вложил ее обратно в плотный, жесткий чехол, где по краям золото парчи уже стерлось.
Но купец продолжал говорить, теперь уже обратившись к воспитателю, но так, словно продолжал говорить это царевичу:
– Отцы нам сказывали: здесь в те времена, когда написана эта книга, хранилось пятьсот тысяч книг. Их собрал в походах наш хан Хулагу. Пятьсот тысяч таких вот книг. У нас здесь, в Мараге! А теперь где они? Вот, одна уцелела, вручаем ее. Да сохранит ее Аллах во славу нашего города!
Кайиш-ата вдруг произнес:
– Щедрость разоряет купцов, но украшает город.
Улугбек, никогда не слыхавший от своего воспитателя никаких изречений, так удивился, что забыл об окружающих и спросил:
– О, это вы сами сейчас придумали?
Кайиш-ата, насупившись, назидательно ответил:
– Я лишь след, оставленный на земле конем покорителя вселенной.
– Значит, это дедушка говорил?
– Он сказал бы это лучше! – уклончиво потупился Кайиш-ата.
Улугбек обернулся к купцу:
– А еще у вас есть хорошие книги?
– Выносят на базар. Но ведь не каждый день!
– А нет у вас книги стихов Насими?
– Нет, милостивейший, – это в Ширване. У нас нет.
«И здесь его знают!» – приметил Улугбек.
Кайиш-ата приказал отдарить купцов памятными халатами в благодарность за подношения и увлек Улугбека дальше, продолжить осмотр города.
Они посмотрели баню, в которой, по преданию, любил мыться хан Хулагу, возвращаясь из походов. Баня стояла много веков. Ее плоский купол, окруженный шестью меньшими куполами, стал темен и, казалось, покрыт склизкой плесенью. Порог был выложен из разноцветных мраморов и гранитов, и, как говаривали старики, строил ее зодчий из Рума, из византийского города Константинополя.
В стороне, на взгорье, высились темные, полурухнувшие стены.
– Там была крепость? – спросил Улугбек.
– Это Дом звезд! – ответил сопровождавший их марагский житель, работавший переводчиком в доме судьи.
– Чей-чей?
– Там жили великие ученые. Наши, здешние. Но с ними и многие отовсюду – из Индии, из Рума. Даже были из Китая. Здесь стояло много зданий. В одних жили, в других хранили книги. Те пятьсот тысяч, что свез сюда со всего света хан Хулагу. Здесь высилась башня, откуда рассматривали небо. Здесь в отдельном здании день и ночь работали лучшие писцы и на разных языках переписывали книги.
– А что там теперь? – спросил Улугбек и повернул своего коня в сторону руин столь решительно, что никто не успел его отвлечь. Весь выезд нарядных вельмож и воинов свернул в тесные переулочки, где еле можно было протиснуться двум всадникам в ряд. Поехали, глядя, как над плоскими приземистыми лачугами величественно и скорбно возвышаются остатки рухнувших стен, кое-где украшенных уцелевшими зелеными изразцами.
Узенький переулок вывел на холмистый пустырь, осененный тенью руин. Вся земля вокруг горбилась от куч щебня, черепков и всякого мусора, натащенного сюда с базара, касавшегося своим краем этого пустыря.
На пустырь выехали только Улугбек с воспитателем и проводник-азербайджанец. Остальным здесь не нашлось бы места – все они стеснились в щели переулка.
Стены казались особенно темными, заслонив от Улугбека солнце. Низ стен, сложенный из плоских кирпичей, выветрился, и здание, казалось, вот-вот всей своей громадой рухнет.
Но сухощавый кривоногий старик копался под самой стеной, что-то силясь отковырнуть от нее. Неподалеку покорно стоял его осел, которому, видно, давно наскучили все людские дела. Вслед за появлением Улугбека из-за стены вышел мальчик, еле прикрытый рваным холщовым рубищем. С орлиной горбинкой на носу, с длинным разрезом темных глаз, оборванец, гордо и царственно запрокинув голову, вглядывался в прибывших.
Старик, увлеченный своим делом, позже всех заметил появление всадников.
– Что он делает? – спросил Улугбек у Кайиш-аты.
– Копается в мусоре, только и всего.
Но старик, услышав их разговор, разогнулся на своих широко расставленных ногах и объяснил:
– Кирпичи. Кирпичи берем. Тут такие, каких уж нигде не добыть.
Улугбек заметил, что в переметном мешке, перекинутом через осла, обе стороны отвисли от тяжести наложенных туда кирпичей.
– Ломик бы нам. Нет ломика! А голым рукам плохо поддается – известь крепка. Кирпич к кирпичу, прямо скажем, припаяны.
– Зачем они тебе? – удивился Улугбек.
– У нас тут Хромой воевал. Не знаешь, что ли? Всех без крова оставил. Кто из людей уберегся, который уж год по-собачьи живет – в норах. Да докуда ж так жить? Теперь слышим, он сам, Хромой, сюда гостить прибыл. Так думаем, когда он здесь гостит, не станет нас ломать. Вот и взялись строиться. Строимся. А из чего? Кто нам кирпичей выжжет? Здесь берем. Надо ж чего-нибудь под стены подложить. Да и стены, сколько хватит, хорошо из этого ж, из жженого. Он вон какой – звенит!
Улугбека поразил этот старик неприязненным отношением к Тимуру. Внук знал, что деда иногда зовут Хромым, но не этой же черни звать его так! Отчуждаясь от собеседника, Улугбек все же не решился грубо прервать беседу со старым человеком. Глубоко вкоренившаяся почтительность к возрасту собеседника оказалась сильней вспыхнувшей неприязни к старику, сильнее раздражения от дерзкого, наглого простодушия. Холодно, но вежливо Улугбек спросил:
– Кругом много зданий. Что ж вы на одно это напали?
– Какие
