— Вот потеха!
Не успел приглядеться к фланирующим дамам в масках, как услышал знакомый голос:
— Я узнал тебя, папенька.
Федор был в малинового цвета камзоле, розовых чулках и розовом платке на шее. Маска тоже розовая.
— Фу, да ты одет чересчур по-женски, я смотрю.
— Это последний писк парижской моды.
— Станут говорить, что Апраксин-младший — совершенная баба.
— Пусть вначале меня узнают в этом одеянии. Ты танцуешь?
— Нет пока.
— Ну а я имел счастье покружить в котильоне с некоей барышней в голубом. Говорила со мной по-аглицки. Спрашиваю, как к ней обращаться. Отвечает: «Элизабет». Вон она, видишь, у окна?
— Ох, какая милашка! Плечи будто бы у античной статуи.
— И не только плечи, папа. В декольте там такие пышечки…
— Федор, ты похож на мартовского кота.
— А ея товарка не хуже: вылитая Психея.
— Или Цирцея. Только, я гляжу, в интересном положении.
— Да, она не танцует. Ну, да я найду себе еще спутницу к менуэту, а тебе уступаю Элизабет.
— Ах, к чему подобные жертвы? Я ведь тоже могу найти, коли захочу. А могу и вовсе не танцевать.
— Не упрямься, папенька, ты у нас еще ого-го, увлечешь любую!
Обе незнакомки обмахивались веерами недвусмысленно: в том галантном веке был в ходу язык жестов, и когда дама часто-часто гнала на себя воздух веером и бросала сквозь него на кавалера лукавые взгляды, это означало — можно идти на приступ, я сегодня вполне отзывчива.
— Разрешите пригласить вас, мадемуазель?
— Сделайте одолжение, мсье…
— Вы очаровательны в этом платье.
— Мерси бьен.
— Как вам на балу — нравится?
— О, безмерно. Только душновато.
Зазвучал менуэт — дамы выстроились против кавалеров, после взаимных поклонов и реверансов начали кружиться друг с другом парами, делать переходы, лишь слегка касаясь пальцев в перчатках.
— Вы прекрасно танцуете, сэр, — заявила Элизабет Апраксину-старшему по-английски.
— Сэнкью вэри мач. Вы же хорошо изъясняетесь на британском языке.
— Ваше произношение тоже неплохое.
— По-французски я болтаю лучше.
— Я предпочитаю английский — он не так сюсюкает.
— Мисс Элизабет не выносит романтики?
— Да, отец воспитал меня в духе реальностей.
После перехода встретились снова.
— Вы упомянули, что отец ваш без сантиментов. Ну а маменька?
Девушка вздохнула:
— Маменьки, увы, нет уже на свете… Да, она была более чувствительна, но отец занимался нашим духовным воспитанием больше. Все одиннадцать отпрысков получили образование энциклопедическое. Наши кумиры — Вольтер и Руссо. А «Кандид» — моя любимая книга.
— Вы меня сразили, Элизабет. Я буквально вами очарован.
— Вы мне тоже понравились, сэр.
Танец завершился. После поклонов Петр Федорович проводил партнершу к тому креслу, где она сидела.
— Был бы рад продолжить наше знакомство, мисс Элизабет. И уже без масок.
Та взглянула печально:
— Сэр, это невозможно.
— Как же так? Отчего?
— Есть на то серьезные обстоятельства. Мой отец… не допустит…
— Коли он приверженец просвещения, то наоборот…
— Ах, не станем обсуждать моего родителя. Он чудесный человек, но подвержен влияниям… нет, неважно.
— Мне ужасно жаль расставаться с вами.
— Да, мне тоже, сэр.
— Хорошо, что-нибудь придумаю.
— Нет, прошу вас, пожалуйста, не предпринимайте никаких шагов к нашему сближению.
— Вы мне запрещаете?
— Я вас умоляю. Ведь иначе меня со свету сживут…
— Я обескуражен.
— Принимайте как должное и вполне смиритесь.
— Не хотите ли еще станцевать? По программе следующим — медленная жига, или лура.
— Нет, простите, я немного передохну.
Поклонившись, Апраксин удалился. Подхватил за локоть подбежавшего Федора, начал его расспрашивать — кто она такая, что за незнакомка?
— А, понравилась? — улыбнулся сын. — Я же говорил, а ты ехать не хотел…
Но подробностей он не знал.
— Коли что удастся разнюхать, непременно скажу.
Не успел генерал-адъютант прийти в себя, как его взяла под руку полноватая дама в платье с газовым шлейфом. Белая маска скрывала ее лицо.
— Вы неплохо смотрелись в менуэте, герр Апраксин, — заявила она по-немецки, чем и выдала себя сразу: он узнал голос Екатерины II.
— О, мадам, вы мне льстите — я танцор посредственный и на поле брани выгляжу куда убедительней.
— Ах, не скромничайте, Петр Федорович, вы такой красавец, что в любой ситуации хороши. Но предупреждаю: будьте осторожны с этой славной хохлушкой.
— Я с хохлушкой? — удивился он.
Государыня рассмеялась:
— Вы не ведаете, с кем танцевали?
— Нет.
— С фрейлиной моей — самой любимой дочкой графа Разумовского.
— Что, Кириллы Григорьевича? Генерал-фельдмаршала? Президента Академии наук? — изумился Апраксин.
— Да, того самого, бывшего гетмана Малороссии. Человек образованный, порядочный, но страстей великих. Не имел удержу в любви, наплодил одиннадцать деток, чем и свел в конечном итоге добрую свою супругу в могилу.
— Я наслышан тоже… Говорят, самого Ломоносова осаживал.
— Всякое случалось… Словом, с Лизхен Разумовской лучше не затевать амуров.
— Ну, меня-то застращать трудно.
— Ох, как знать, как знать, милейший Петр Федорович… — И царица лукаво улыбнулась. — Даже я в частной жизни других персон не властна… Лучше разберитесь вначале со своей Ягужинской.
Он вздохнул:
— Разбираться нечего, надо разводиться.
— Эк, куда хватил! Ведь митрополит не одобрит.
— Даже если попросит ваше величество?
Государыня ответила саркастически:
— Да с чего вы взяли, что просить за вас стану? Мы в последнее время с ним на ножах. Лишний раз обострять отношения не подумаю. Словом, не надейтесь, не обольщайтесь.
— Очень жаль. — Генерал уронил голову на грудь.
— Ну, не хнычьте, не хнычьте, Апраксин, — приободрила его она. — Вы такой сильный и находчивый. Не пристало вам нюни распускать. — И, кивнув приветливо, отошла прочь.
«Сильный и находчивый, — проворчал военный. — Никакой находчивости не хватит: с Ягужинской не разводись, с Разумовской не затевай… Выхода не вижу».
Он пошел в буфетную, взял мороженое в хрустальной вазочке, начал есть задумчиво. Не заметил, как возникла рядом дама в сером бархатном платье и проговорила:
— Вот ты где.
Петр Федорович поднял глаза и узнал свою благоверную — Анну Павловну. Стройная, высокая, с узкой талией вроде не рожавшей женщины, тонкими изящными пальцами. Ею можно вполне увлечься, если только не знать о ее поганом характере.
— Здесь, а что такого?
— Лихо ты отплясывал с Лизкой Разумовской. Я не ожидала.
— Я и сам от себя не ожидал. Вспомнил молодость. — Криво усмехнулся.
— Так женись на ней, — совершенно невозмутимо заявила она.
— То есть как — жениться? — Он едва не выронил вазочку из рук.
Анна Павловна показала зубки.
— Ты не знаешь, как женятся? Это для меня новость.
— Знаю, знаю, конечно. Но я знаю также, что пока состою в законном браке.
— Именно что «пока». — Вытащив из рукава кружевной платочек, театрально промокнула вроде бы увлажнившиеся глаза.
Петр Федорович проглотил комок в горле. И спросил:
— Что ты хочешь этим сказать?
Вздрагивающим голосом дама проронила:
— То, что скоро сделаешься свободен…
— Но митрополит не одобрит нашего развода.
— Никакого развода не нужно.
— Я не понимаю. Как сие возможно? Коли без развода, коли ты жива, слава Богу, здорова… Или нет?
Женщина перекрестилась, а потом суеверно трижды сплюнула через левое плечо.
— Тьфу, тьфу, тьфу, Бог миловал.
— Но тогда как?!
— Я уйду в монастырь. Это решено. — И она трагично прикрыла веки.
Генерал презрительно фыркнул.
— Ты? В монастырь? Шутишь, верно?
— Нет, нимало. Я рассталась с поручиком… ну, ты знаешь, каким… оказался хамом неблагодарным… между нами все кончено… Но к тебе вернуться тоже не могу… совестно и стыдно… Словом, постриг — вот единственный путь. Для замаливания грехов.
