class="p1">Этим летом Марию выручал небольшой огород, в котором она сажала овощи, полола сорняки, оставляя только по краям, у забора, милые взору огненные лютики и небесно-голубые анютины глазки, а сейчас, в такие тихие осенние дни, когда ливни размывали скользкие дороги, когда убаюкивающий дождь постукивал о глиняную крышу и маленькие темные стекла окон, когда ветер завывал в трубе крохотной печи, а под сердцем кто-то ерзал и больно пинался, в эти самые одинокие минуты распахивались высокие двери в мир сокровенных чаяний. Чаяния эти были неизменно о родной земле – о деревнях Лытково и Степановке.
Как тягостно было сельским жителям приспособиться, приноровиться к непростой жизни в шахтерском поселке! Корову они быстро потеряли после переезда, остальную скотину забили и съели. Сколь бы ни был тяжел труд на земле: вечная пахота, сенокос, сбор урожая, уход за скотиной, дойка коров, – все это забывалось здесь, в одинокой дали, на чужбине. Сколько счастья было бы теперь иметь стайку, а в ней корову да ждать, когда она отелится в феврале. Все бы сейчас отдала за запах навоза, за возможность погладить свою корову, почувствовать, как гулко бьется под толстой кожей сердце. Деревня – это был не только тяжелый труд на земле, но еще несмышленый новорожденный теленок в сенях, боязливо зовущий мать, это были гусята, вылупляющиеся по весне там же в сенях, в корзинах, под гогочущими гусынями.
А сжимать по весне влажную землю в ладонях и вдыхать запах перегноя, нащупывать, готова ли к пахоте почва? Достаточно ли просохла? Не льется ли влага из ладоней, когда сильно сжимаешь горсть земли пальцами с огрубевшей кожей и вечно грязными ногтями? А затем бросать ком оземь и смотреть, рассыпалась ли земля, просохла ли, готова ли к вспашке.
Не о том ли думали Степан, Елисей и Марфа с дочерями, когда возили и грузили руду? Не неслись ли их мечты к бесконечным казацким степям их родного дома, большого, светлого, просторного и так непохожего на темную крохотную землянку, в которой она сейчас сидела, в которой глядела в темное окно и пыталась осмыслить, как так получалось, что душа их осталась там, за лесами, лугами и бором, а они были здесь? Разве было это справедливо? Почему люди не могли быть хозяевами на своей земле и пахать ее так, как считали нужным – без колхозов и техники? Да она руками бы своими в землю вгрызлась, на себе бы тянула соху, лишь бы оставили их в покое и позволили выживать так, как они знали и умели! Жили же их предки веками и не знали никакой техники, так почему же их теперь наказывали за нежелание работать на тракторах и комбайнах?! Как было выжить в этом мире человеку, не знавшему совсем ничего, даже грамоты?
Даже здесь, в Катале, работники жаловались на неисправность техники: дорогое оборудование быстро выходило из строя, вытяжка работала не так, как должна была, из-за чего случались отравления шахтеров. Порой бывали и внезапные обрушения. И факт наличия в штате рудников американских инженеров никак не помогал! Из-за этого странного положения дел ощущение безысходности овладевало настроениями мастеров и горняков; казалось, не было выхода, не было способа заставить убыточную шахту работать так, как она должна, чтобы шахта приносила высокий доход и государству, и самим горнякам.
В этот день Маша особенно чувствовала, как пинался долгожданный ребенок, непонятно как умещавшийся в таком маленьком теле. Иногда внутри живота проходили странные судороги, которые пугали ее. Как бы она хотела, чтобы Марфа или кто-то из ее веселых – несмотря ни на что – дочерей оставался дома с ней. Чем ближе подступал день родов, тем более она боялась. Поразителен был характер и Марфы, и Фроси, и Пелагеи. Особенно – Фроси. Чудовищные перемены, казалось, должны были в первую очередь отразиться на них, ведь это они были вырваны, подобно редкому цветку, из благоухающего сада, это их бросили на сырую землю и заставили выживать так, как они выживать не умели. В первые месяцы жизни на рудниках девушки и свекровь действительно притихли, не улыбались, плакали по ночам и вечерам. Казалось, они безвозвратно утратили ободряющий своей жизнерадостностью характер. И от этого так по-особенному щемило где-то глубоко внутри, между ребрами, – до того жаль их былого обаяния.
Но однажды, когда Елисей и Степан сообщили о том, что поздними вечерами будут строить землянку на краю поселка, где им выдали разрешение строиться, все изменилось. В тот вечер они все вместе ушли из барака смотреть небольшой участок, выделенный для Федотовых. Мария, всегда тихая и спокойная, с удивлением слушала, как шутили и смеялись ее свояченицы. Они уже не могли так быстро поправиться и похорошеть, но былая легкость жизни и восприятия невзгод ее вернулась к ним так стремительно, словно по повелению, что Маша слушала их как завороженная. Как мало все-таки нужно было для счастья даже человеку, пережившему столь болезненное падение и лишения. Всего лишь мечта подняться на ноги, свить новое гнездо, создать свой угол, воспрянуть духом и возродить былой если не достаток, то хотя бы серую тень его.
Ветки берез с поредевшими золотыми и медными листьями стучали о крышу, рассыпая последние хлопья багреца на землю. Унылое серое небо наводняло душу тоской и каким-то неясным сожалением, предчувствием утраты. Солнце закатывалось за край необъятной степи, в неуютной землянке становилось все темнее, и Машенька, почувствовав необыкновенную усталость в пояснице, отошла от окна и прилегла на лавку, на которой была постелена для мягкости солома. Они задерживались. Стало быть, что-то случилось. Но что могло произойти, что? Ведь ни Степан, ни Елисей не работали на самих шахтах. Даже если бы случилось обрушение или отравление, они не могли погибнуть. Так она успокаивала взвинченные нервы, но слабые утешения ее не могли унять учащенный сердца стук. А все-таки она не плакала теперь, как не плакала и в день своего отъезда из родных степей.
Время шло, а родных все не было. Судороги все чаще пробегали по животу Марии, и она начала тихо стонать, когда боль была совсем невыносимой. Стало совсем темно, нужно было зажечь керосиновую лампу, и она с большим трудом привстала с лавки, а затем с еще большим усилием поднялась с нее и прошла к грубо сколоченному столу, на котором стояла керосиновая лампа. На столе, за неимением полок, были бережно расставлены древние иконы Федотовых, почерневшие от времени. Она зажгла лампу, перекрестилась и прочитала тихо молитву. Неяркий свет ее стал медленно колыхаться неровным контуром по
