курс подготовки — ни один человек. «Thresher» произошёл до «СабСейф»; по сути, именно он стал причиной «СабСейф».
А «Scorpion»? Ну, «Scorpion» просто случился. Я сыграл в её обнаружении некоторую роль. Именно там Джон Крейвен создал себе репутацию. Мы нашли «Scorpion», потому что Джон сказал нам, где искать, — заставил искать именно там, вопреки тому что говорили эксперты. Это было до того, как он стал экспертом. Полагаю, именно так он им и стал.
Никогда не забуду, как увидел «Scorpion» на дне Атлантики в четырёхстах с небольшим милях к западо-юго-западу от Азорских островов — смятую, с кормовым отсеком, проломившим себе путь до отсека реактора в средней части. Вспомнился случай, произошедший с нашей подлодкой пару лет после школы подводного плавания, когда я ещё служил гидроакустиком.
Мы выходили из Средиземноморья под термоклином. По сути, Средиземное море — мелководный океан. Поверхностные воды нагреваются вечным солнцем и испаряются, становясь очень солёными и тяжёлыми. Они погружаются на дно, особенно в восточной части Средиземноморья, у берегов Израиля и Ливана. Это более тяжёлое дно движется на запад вдоль дна и вытекает из Средиземного моря через Гибралтарский пролив в Атлантику. Проходя через порог пролива, тёплая, тяжёлая вода сразу начинает опускаться, образуя подводный водопад, устремляющийся на атлантическое дно примерно на глубину 14 000 футов. Этот «водопад» не вертикальный, как на суше, а наклонный — к западу, под углом 45–50 градусов. Точное положение «края» «водопада» смещается туда-сюда в зависимости от множества сложных переменных. Океанографы умеют определять эту самобытную средиземноморскую воду в глубоких местах по всему мировому океану. На место этой тяжёлой воды приходит значительно более лёгкая атлантическая, вливающаяся в Средиземное море по поверхности.
Таким образом, текущий в Средиземноморье поверхностный слой лёгкой атлантической воды имеет толщину около 500 футов, а вытекающий тяжёлый средиземноморский занимает следующие 500 футов ниже. Граница между этими слоями очень чёткая.
Подводные лодки используют принцип Архимеда. Чтобы оставаться на заданной глубине, субмарина должна весить в точности столько, сколько вытесняемая ею вода. При переходе из воды одной плотности в воду другой необходимо откачивать или принимать воду в зависимости от того, более или менее плотна новая вода.
Советы хотели знать об активности американских подводных лодок в Средиземноморье. Для этого они расставили специально оснащённые суда-разведчики поперёк Гибралтарского пролива. Эти замаскированные суда поддерживали гидроакустические посты наблюдения, опуская гидрофоны на различные глубины пролива. В принципе, они могли слышать любую субмарину, входящую в Средиземноморье или покидающую его.
На самом деле мы помещали наши подлодки в подходящий слой, снижали ход и дрейфовали в проливе или через него — по течению. В зависимости от требований к секретности иногда отключали всё полностью, полагаясь исключительно на течение. Чаще, однако, просто делали обороты примерно для шести узлов — практически бесшумно. Выйдя из пролива, как правило, сохраняли глубину и выходили на обычные крейсерские обороты.
В тот раз, о котором я рассказываю, мы провели под водой больше двух месяцев и рвались в Холи-Лох. Были отрегулированы на нейтральную плавучесть для глубокого тяжёлого слоя, и как только отошли на несколько миль от пролива, дали максимальные обороты. Мало того, ребята в главном посту управления добавили несколько «домашних оборотов». Представьте: большая субмарина, отрегулированная на тяжёлый слой в качестве компенсации плотной средиземноморской воды, на полном ходу идёт в глубоком тяжёлом слое. В какой-то момент нос вошёл в «лицо» «водопада» — в значительно более лёгкую воду по другую сторону. Поскольку субмарина была такой тяжёлой, нос немедленно пошёл вниз, и по мере прохождения через наклонный слой мы начали скользить вдоль границы слоёв к дну, почти в 13 000 футах под нами. Поскольку мы и без того шли на высокой скорости, мы быстро разогнались и стремительно приближались к предельной глубине — максимуму, который субмарина могла выдержать. Я был в гидроакустическом посту и видел, как самописец глубины уходил за проектный предел погружения. Если не произойдёт что-нибудь немедленно, нас сплющит, как лампочку.
К счастью, управление имел старпом — самый опытный подводник на борту после командира. Он был следующим на очереди для получения собственного командования. Я услышал его команду: «Экстренная продувка всего главного балласта!» Нас тотчас окружил оглушительный рёв высокого давления воздуха, врывавшегося в балластные цистерны вокруг субмарины. Через несколько секунд погружение замедлилось, остановилось, и мы начали медленный подъём. По мере всплытия сжатый воздух в балластных цистернах расширялся, вытесняя всё больше воды, и примерно через минуту мы неуправляемо неслись к поверхности. Впрочем, это не имело значения: мы больше не были мертвецами на ходу, летящими ко дну, — мы шли к поверхности.
Всплыв, мы собрались с духом, убедились, что субмарина цела, и снова погрузились прежде, чем нас мог заметить кто-нибудь из вечно маячивших поблизости советских траулеров.
Я подозревал, что именно это случилось со «Scorpion». За исключением того, что позднее мы обнаружили повреждения у её кормы, которые могла причинить только торпеда. Никто не знает этого наверняка, но при дальнейшем расследовании выяснилось, что «Scorpion», по всей видимости, была потоплена Советами — вероятно, в отместку за их убеждённость, что мы уничтожили их подводную лодку с баллистическими ракетами «Golf-II» — «К-129» у берегов Гавайев. Но это уже другая история[1].
* * *
Сегодня я решил пройти до «Halibut» пешком. Хотелось провести последний час на свежем воздухе, утреннем ветру, среди птичьего пения и случайной хорошенькой секретарши, спешащей пораньше на работу. Впереди предстоял долгий период воздержания.
Поскольку снаряжение я уже доставил на борт, руки были свободны. Было рано. Небо голубое, солнце вышло, но воздух ещё холодный. Я был в летней форме хаки и в фуражке «вперёд-назад». Она мне нравилась куда больше козырьковой: можно сложить за пояс и никогда не искать, когда надо выйти наверх. И поле зрения — без ограничений. Козырьковые фуражки создавали ощущение шор.
Наконец я добрался до трапа, попросил разрешения подняться на борт, отдал честь флагу на корме и ступил на тёмно-серую палубу, покрытую противоскользящим составом. Наши новейшие ударные подлодки отказались от шероховатого покрытия, поскольку создаваемые им завихрения заметно повышали шумность субмарины под водой. В нашем случае, однако, мы и без того были настолько шумны, что любой дополнительный шум от шероховатой краски был ничтожен относительно нашего фонового профиля.
Верхняя вахта меня уже знала, и вахтенный радостно махнул: «Доброе утро, лейтенант!»
— Доброе утро, Скидмор. — Большинство из них я уже знал по именам.
Это был долгий путь — готовить оборудование и держать команду в тонусе. Без Главного старшины Хэма Комстока я бы
