начали копать. Поняли сразу: выжить здесь – значит слиться с землёй. Сначала – временное укрытие, продолжая нести боевое дежурство. Потом, получив первую передышку, принялись за капитальный блиндаж.
Мобильной связи не было, но офицеры РЭБ, проникшись к нам симпатией, дали доступ к своей спутниковой тарелке «Ростелекома». Это был наш первый луч связи с «Большой землёй».
Мы тут же связались с домом. Наши просьбы были конкретными и дельными: стройматериалы, утеплитель, плёнка, брус, доски, инструмент, генератор, бензопила. И, конечно, попросили такую же, как у «рэбовцев», тарелку.
Снова, как и тогда в «Патриоте», народная поддержка не заставила себя ждать. Цепочка добра протянулась от наших семей и друзей через сотни километров, и уже через две недели у нас было всё необходимое для стройки и своя собственная спутниковая связь.
И здесь мой гражданский опыт инженера-строителя и прораба оказался бесценным. Леший, как командир отделения, человек действия, а не чертежей, быстро смекнул, что организация масштабного строительства – не его конёк. Однажды вечером, глядя на мои эскизы, начертанные в тетрадке, он, положив свою руку мне на плечо, сказал: «Тихий, тут я твой подчинённый. Рули». Это было высшее проявление доверия. Я стал мозгом и мотором нашей «стройки века».
Через месяц наша серая, ничем не примечательная посадка преобразилась. Под землёй, на глубине трёх с половиной метров, красовался настоящий подземный замок – блиндаж 6х7 метров. Внутри – прочные нары для всех, стол, сколоченный из ящиков, полки для личных вещей. В ста метрах, замаскированный под кочку, был выкопан образцовый туалет.
Но главной нашей гордостью, нашим символом сопротивления унынию, была баня. Деревянная, просторная, 6х3 метра, тщательно укрытая маскировочными сетями и ветками. Слух о «бане разведчиков» пронёсся по всему участку фронта со скоростью лесного пожара. К нам, как паломники, потянулись не только свои из роты, но и соседи-артиллеристы, связисты.
А однажды, к нашему изумлению, заглянули двое серьёзных мужчин в безымянной форме. Как оказалось, офицеры особого отдела ФСБ. После хорошего пара, за кружкой крепкого чая, их строгие лица смягчались, и они, не нарушая секретности, делились с нами ценными, горькими наблюдениями о тактике противника. Эти беседы стали настоящим сокровищем, которое я, разумеется, унесу с собой.
Открылось ещё одно наше «ноу-хау». Бес, наш вечный шутник, оказался в прошлом поваром одного из московских ресторанов. В его руках стандартный армейский паёк превращался в кулинарные шедевры.
Он с упоением колдовал над походной кухней, которую мы оборудовали в стороне, тщательно замаскировав, чтобы дым не выдавал наше расположение с воздуха.
У нас был хороший общий друг Красавчик, личный водитель заместителя командира полка по тылу на уазике. Он стал нашим проводником в мире армейского снабжения, помогая с доставкой всего необходимого.
Мы «выбили» ёмкости для воды на 1000 литров, и раз в неделю к нам, как по расписанию, приезжала полковая водовозка. Проблема воды, этот бич окопной жизни, была решена.
Венцом нашего инженерного творчества стала система видеонаблюдения. Мой старый друг Павел, узнав о наших нуждах, прислал целый комплект камер с датчиками движения и ночным видением. Мы расставили их по периметру посадки, и теперь в нашем блиндаже на небольшом мониторе видели любое движение в радиусе трёх километров. Особенно чётко ночью. Это давало невероятное чувство контроля. Но, несмотря на электронных стражей, живое боевое дежурство никто не отменял.
В округе про нашу позицию с уважением и лёгкой завистью говорили: «Барвиха-Лакшери». Мы лишь усмехались. Наша «роскошь» была роскошью выживания, оплаченной потом и тяжёлым трудом.
Мысленно мы уже вписали артиллерийские дуэли в ритм своих дней, но с каждой новой разрывной дробью сердце всё так же сжималось от старого, неукротимого страха. Наши САУ, стоявшие неподалёку, периодически изрыгали свои огненные залпы. Враг неизменно отвечал, и свист приближающихся 155-мм снарядов стал для нас таким же знакомым звуком, как крики птиц. При первых звуках «прилёта» мы бросались в наше надёжное подземное укрытие, прижимаясь к прохладным, спасительным земляным стенам и, затыкая уши, считали прилёты.
Спустя месяц относительно налаженного быта нас, наконец, стали привлекать к нашей прямой работе – разведке.
Командиром нашего взвода был старший лейтенант с позывным Мажор. Когда-то он окончил Рязанское десантное училище, но что-то не заладилось со службой в мирное время. СВО призвала его обратно, как и нас.
Взвод состоял из 24 разведчиков, разбитых на три отделения. Мажор, человек умный и прагматичный, быстро разглядел во мне не просто бойца, а человека с армейским опытом и холодной головой. Для первой вылазки он набрал смешанную группу из семи человек и попросил меня пойти его заместителем.
Задачи были по меркам войны не смертельные, но оттого не менее нервные: поиск старых схронов между линиями обороны, знакомство с соседями-«затворниками» и, главное, выявление следов диверсионных групп. Главные опасности подстерегали не в виде пуль, а под ногами – мины-ловушки, растяжки. И с неба, в виде внезапного миномётного прилёта.
Первый выход всегда самый страшный. Я видел, как у ребят подрагивают руки, как они слишком часто и глубоко дышат. Я шёл первым своим спокойным бесшумным шагом, подавая пример другим. «Смотрите под ноги, слушайте лес, дышите ровно», – повторял я им, как когда-то офицеры ССО повторяли нам. Моя уверенность была заразительной. Я был их якорем в этом море неизвестности.
Мы находили в глухих посадках удивительные подразделения – «забытых» добровольцев, сидевших там с самого начала СВО. Они обросли бородами, обжились в землянках и, казалось, отрезали себя от внешнего мира, даже когда фронт ушёл вперёд. Мы фиксировали их координаты и докладывали командованию. Иногда наши маршруты пролегали совсем близко к самой ЛБС. На брошенных, изрытых воронками позициях мы находили трофейное оружие, оставленные боеприпасы. Возвращаясь в полк с такими находками и историями «с переднего края», мы в глазах тыловиков выглядели настоящими героями, бывалыми волками. Наша рота, благодаря фундаментальной подготовке с инструкторами ССО, и правда сильно выделялась и физподготовкой, и тактической грамотностью, и, что важнее всего, моральным духом.
Дронов тогда ещё было мало, и наша «классическая» пешая разведка была крайне востребована.
Однажды в одной из дальних посадок мы наткнулись на солдат из другого полка мобилизованных. Они сидели на пять километров ближе к ЛБС. Моральное состояние их было крайне удручающим. Уныние и апатия читались в потухших глазах.
Один парень лет двадцати пяти, сгорбившись у своего окопа, с явным вызовом спросил меня:
– Зачем мы тут воюем, а? Можно ведь нанять каких-нибудь мигрантов, контрактников подешевле… Зачем нам-то гибнуть?
Его слова, полные пораженческого отчаяния, повисли в воздухе. Я посмотрел на него, на его товарищей, и что-то внутри меня перевернулось. С его стороны это была не просто жалоба. Это был симптом болезни, разъедающей воинский дух.
– Знаешь, – начал я тихо,
