было ковать не только мышцы, но и дух. «Война ещё покажет своё настоящее лицо, – убеждал я ребят. – И когда это случится, усталость может стоить жизни. Пока есть время – готовим тело».
Вскоре пример наш стал заразительным. В этом зальчике с выщербленными бетонными полами и самодельными гирями из здоровенных гаек можно было встретить и солдат, и сержантов, и даже самого полковника Узбека. Его могучая фигура, обливающаяся потом у стойки для штанги, была лучшей агитацией для всех.
Параллельно в соседнем овраге отгрохали полигон для стрельб. И здесь я впервые столкнулся с горькой правдой армейского бюрократизма.
Для многих командиров стрельбы превратились в формальность – «галочку» в отчёте. Солдаты приезжали не для того, чтобы научиться метко стрелять и правильно двигаться под огнем, а чтобы их командир поставил заветную подпись в журнале.
Это было лицемерное равнодушие, которое могло стоить жизни. Настоящую цену каждого выстрела, каждого патрона знали мы, разведчики, и штурмовики, которые приезжали на этот же полигон перед своими вылазками.
Для нас с ними это был не отчёт, а последний шанс отточить навык, от которого зависела их жизнь.
Именно в это время в нашей роте появился Балу. Боец с уникальной судьбой – ветеран Донбасса с 2014 года, доброволец, затем, после нескольких лет мирной жизни, мобилизованный, как и мы.
Балу был не просто солдатом – он был провидцем. Именно он одним из первых в полку осознал, что будущее за дронами. С несгибаемой настойчивостью он организовал службу БПЛА: обучил пилотов, наладил ежедневные тренировки и фактически совершил революцию, переведя разведку с наших ног на крылья беспилотников. Под его началом «летунов» в полку стало тридцать.
Узбек, как человек, чувствующий толк, сразу взял его под своё крыло, предоставив необходимые ресурсы и свободу действий.
Мы наблюдали за новостями из Бахмута, за героической и кровопролитной работой «вагнеров», чувствуя себя одновременно причастными и отстранёнными. Наш фронт хоть и был тихим, но затишье это было обманчивым.
Наступило 9 мая. Праздник, который в тылу был призван быть символом Победы, здесь для нас обернулся новой угрозой.
ВСУ предприняли ряд дерзких провокаций на границах Курской, Брянской и Белгородской областей. Фронт зашевелился. Командованию потребовались резервы, и наш, уже обстрелянный и обустроившийся полк, получил приказ на переброску.
Процесс переезда стал для нас малой смертью. Семь месяцев жизни, семь месяцев кропотливого труда, семь месяцев, вложенных в нашу «Барвиху-Лакшери», оставались позади. Мы смотрели на наш блиндаж, на баню, на расставленные с таким трудом камеры наблюдения. Для нас это был не просто набор объектов. Это был наш дом, наш тыл, наша крепость. Теперь всё это приходилось бросать.
С тяжёлым сердцем мы грузили в КАМАЗы самое ценное имущество. Каждый ящик, каждый брусок напоминал о днях, прожитых здесь. Процесс этот занял около недели.
И вот колонна грузовиков, поднимая тучи пыли, тронулась в путь. Мы переезжали из Луганской области в Курскую через старые таможенные пункты на границе ЛНР и России, и этот рубеж символично отделял один этап нашей войны от другого.
Оставляя в чернозёме часть своей души, мы увозили с собой бесценный опыт, закалённую волю и нерушимое братство, которое не смогли сломить даже разлуки и потери.
Первый этап нашей мобилизации завершился. Мы были уже не теми растерянными гражданскими, что вышли из автобусов в «Патриоте». И мы знали, куда бы не закинули нас – мы сумеем не только выжить, но и создать свой островок жизни и порядка посреди хаоса.
Впереди была новая неизвестность, но мы смотрели на неё уже иными глазами – глазами бывалых воинов, для которых война стала суровой, но знакомой работой.
Мы стали солдатами.
Часть седьмая
Курская Дубрава
Переброска в Курскую область переживалась не как очередная военная операция, а как возвращение домой.
После выжженных степей эта земля дышала миром, который теперь нам нужно было защищать в прямом смысле слова – на своих рубежах.
Пока мы тряслись в кузове очередного КАМАЗа, завершился штурм Бахмута. Новость пришла обрывочно, через телеграмм-каналы в телефонах, но её энергия была осязаемой. По колонне прокатился гулкий и искренний возглас: «Ура-а-а!» Мы радовались как дети, как будто это наша личная победа. Может, так оно и было – победа братьев по оружию, выкованная в том аду, который мы сами повидали лишь краем глаза.
– Слышали, братцы? – крикнул Леший, и его лицо, обычно обветренное и хмурое, светилось редкой, почти мальчишеской улыбкой. – Бахмут наш! Взяли, черти полосатые! Вот это работа!
– Теперь, глядишь, и нам тут полегчает, – добавил кто-то в глубине кузова. – У них теперь весь пыл на том направлении выдохся.
Дорога стала лекарством. На каждом полустанке, на каждой остановке, куда нас выводили размяться и покурить, нас встречали не как чужаков, а как защитников. Бабушки в цветастых платках, с глазами, помнившими и войну, и мир, выносили нам, заросшим, пропылённым солдатам, драгоценные трёхлитровые банки с солёными огурцами, маринованными помидорами и вареньем. Они заглядывали в лица, то и дело, подсовывая в руки свежие пирожки с капустой и картошкой:
– Кушайте, сыночки, кушайте! Родненькие вы наши!
А дети… Дети были самым сильным впечатлением. В какой-то деревне наш КАМАЗ притормозил, пропуская стадо коров. И тут из калитки ближайшего дома высыпали два мальчугана, лет по шесть-семь. Увидев нас, они не застыли в робком любопытстве, а резко, почти по-уставному, выпрямились в струнку и, серьёзно нахмурив брови, поднесли ладошки к вискам. Неровное, но отчаянно старательное детское «Здравия желаем!» резануло по нервам острее любого обстрела. Леший, обычно циничный и брутальный, отвернулся и смахнул с ресниц какую-то соринку.
– Ну вот, – хрипло произнёс он, глядя в окно на уплывающие назад поля. – Теперь точно домой вернулись. Теперь понятно, за что тут, блин, встали. Не за какие-то там абстрактные идеи, а вот за этих карапузов и их пирожки.
Мы приехали. Наш полк растянули по Суджанскому и Рыльскому районам, вдоль той самой черты, что отделяла привычную жизнь от враждебной холодной неизвестности. Местность радовала глаз: невысокие холмы, перелески, а главное – рощи. Настоящие рощи – крепкие, с дубами, что говорили о возрасте этих мест, стройными берёзами и тёмными соснами.
Нашу разведывательную роту, как ценный актив, разместили не на передовой, а в глубине обороны, недалеко от штаба полка. Командование намеревалось использовать нас по прямому назначению – для ведения разведки.
Три взвода роты встали треугольником в большой, хорошо замаскированной сверху роще. Расстояние в двести метров между ними позволяло и поддерживать связь, и не подставлять всех под один удар. Мы, уже обстрелянные, уже научившиеся окапываться, с ходу принялись за обустройство. Лопаты врезались в мягкую, податливую курскую землю. Застучали топоры.
– Ну, братцы, –
