и я в дороге намерзлась… Выпила бы стаканчик…
— Проходите, — сухо сказала Доля.
У нее действительно все было приготовлено, чтобы согреть самовар. В трубе торчал пучок сухих смолистых лучинок. Доля открыла вьюшку, чиркнула спичкой, подожгла лучину и сунула их в трубу. Угли схватились сразу и загудело в трубе тихо, басовито. Доля любила этот звук. Он всегда был связан с вечерним чаем, с тихим отходом ко сну или с гостями. Как и теперь.
Доля повернулась и только теперь как следует рассмотрела гостью. Она сидела на табуретке прижимаясь худенькой спиной к подтопку, тонкие руки сунув себе под мышки. Показалась она Доле совсем девочкой, только вот от крыльев носа шли к губам четкие морщинки и у глаз словно нарисовали тонким пером лучики. Она встретилась с Долей взглядом и улыбнулась:
— Меня зовут Нина… Ты не стесняйся, я ведь не драться, не скандалить приехала… Поговорить… Мы, бабы, поймем друг друга.
— Наверное, — ответила Доля.
— Я давно догадалась, что Петр живет с кем-то на стороне. И не ты первая… Было у него и раньше… А сейчас поняла я, что не просто это у него, что полюбил он… И не догадаешься почему поняла, — Нина опять улыбнулась. — Поняла по отношению к себе… Он никогда так ко мне хорошо не относился, ни слова грубого, ни пьянства… Словно подменили мне Петра… Мы ведь плохо живем-то. Плохо с самого начала…
— Зачем же живете? — спросила Доля и увидев, как дернулась Нина, как повлажнели у нее глаза, пожалела о том, что спросила. Нина молчала. Самовар гудел все яростнее. И этот звук казался единственным в замерзшем вечернем мире.
— Я тоже все думаю — зачем? Я ведь фронтовичка. Всякого насмотрелась… Убили моего мужа… Вернулась домой в Горький, а рядом у соседки Петр комнатушку снимал. Случайно встретились, случайно сошлись… Оба одинокие, войной потрепанные… А тут первый сын и второй сразу… Два сына… Не поверишь, Доля, а я счастлива…
«Не поверишь… Не поверишь… Еще как поверишь!» — Доля встала, сняла с самовара трубу, надела заглушку. Потом стала доставать из шкафа чашки, поставила тарелку с хлебом, вазочку с вареньем и другую с кисленькими подушечками. Легко наклонившись, она поставила самовар на стол и первой налила чай гостье. Та пила по-городскому из чашки, не наливала чай в блюдце, осторожно взяла ложечку варенья и, попробовав, зажмурилась от удовольствия.
— Я вот не умею варенье варить… Да много чего не умею… И Петра вот удержать не умею… Потому и приехала… Думала, взгляну только раз на разлучницу и уеду… А теперь вижу, что понимаешь ты меня…
— Нет, — отрезала Доля. — Если не любишь, то зачем живешь? Себя мучаешь, его мучаешь…
— Так ведь сыновья… Мужчины они, как расти-то без отца будут… Не обидно, когда он на фронте погиб, а когда к другой ушел…
— Да, — сказала Доля. — Это верно. Обидно…
Они больше ни о чем не говорили. Только когда уже легли спать, Нина сказала:
— Может, и забудет он тебя…
Утром они вместе пришли на автостанцию. Доля проводила Нину до двери первого автобуса. Она долго смотрела ему вслед, пока не исчез за поворотом. Вот и кончилась ее короткая любовь.
Вот и кончилась…
Доля знала, что никогда уже не пустит в свой дом Петра. Жена его, далекая и нереальная, вдруг стала для нее близкой, может быть, роднее, чем сестра. Морщины у губ. Морщины у глаз. Сыновья… Мальчишки без отца… А разлучница кто? Она… Доля… У нее нет сыновей… Она одна и ей легче… Легче… Совсем легко…
Доля засмеялась громко, протяжно, потом прикусила губу и почувствовала соленый вкус крови.
Через несколько дней она пришла к управляющему фермой Егору Кузьмичу. В маленькой жарко натопленной комнате было пусто. Егор Кузьмич сидел под большим портретом Сталина и старательно чистил черные ногти пером ученической ручки. Этой же ручкой он заносил в тетрадь показания удоев, рисовал палочки трудодней. Он без удивления взглянул на Долю, потянулся и доставая алюминиевую коробочку с табаком спросил:
— Что, Долина, надоела тебе культурная жизнь? Опять к коровам потянуло?
— Когда выходить-то? — спросила Доля.
— Как когда? — удивился Егор Кузьмич. — Вот в углу халаты стираные. Одевай по себе и иди…
ТЕПЛАЯ ЗЕМЛЯ
В марте ждали тепла, первых проталин, прозрачных сосулек на водостоках. Но неожиданно завьюжило. Мокрые, тяжелые хлопья снега неслись низко над землей, слепили глаза, мешали дышать. С каждым днем после перехода по узкой тропке от крыльца дома до ворот фермы Доля чувствовала во всем теле все более сильную усталость. Ноги делались словно ватными и руки, когда она бралась за подойник, дрожали.
Иногда она вспоминала разговор с Ниной, женой Петра. Она вспоминала слова, отдельные фразы, но общий смысл ускользал от нее. Теперь все это было так далеко, что казалось уже неважным. Все, что было вчера, виделось ей через туманную дымку, как виднеется стадо на выпасе ранним утром, когда от озер и реки стелется над лугами белый туман. Да и было ли все то, о чем они говорили с Ниной? Просто Доля стала очень уставать от физической работы.
Как-то вечером прибежала Валька. Снежинки таяли у нее на лице, и она смахивала их нетерпеливым движением, не переставая говорить. Из кармана нового пальто она достала бутылку портвейна, кильку пряного посола в бумажном кулечке и захохотала:
— Я к тебе в гости… Картохи давай наварим, да с килечкой… Ой, люблю…
Они наварили «картохи» в мундирах. Валька открыла бутылку портвейна, налила в стаканчики и быстро выпила. Потом выхватила из чугуна горячую картофелину и стала перекидывать ее с ладони на ладонь, вскрикивая и дуя. Неожиданно отложив картофелину и глядя Доле в лицо, Валька сказала:
— А Разлюли малина-то наш ушел с автобуса. Шофера болтают — теперь начальство возит. Да и ну его к чертям, женатика… Вот сейчас я с двумя парнями познакомилась! Между прочим холостые. Через отдел кадров лично проверила… Хочешь, подружимся?..
— Не хочу.
— Ну, и наплевать на них, на кобелей, — не стала уговаривать подругу Валька. — Давай лучше сладенького выпьем…
Доля подняла к губам стаканчик с розовой жидкостью,
