печи, но только сейчас поняла, сколько же ему приходится за день переколоть и перетаскать на себе дров, и никогда-то он не пожалеет лишнего поленца подбросить, чтобы нам было тепло.
Тётя Маша помогает мне раздеться, вешает пальто к русской печи и ставит туда же валенки, чтобы нагрелись, а мне на ноги даёт другие, мягкие и лёгкие, совсем не такие грубые, как у всех санаторских. Потом показывает мне, где вымыть руки, и я громко брякаю умывальником, пока хозяйка собирает на стол. Она достаёт из русской печи чугунок со щами, режет хлеб. Иван Семёнович снова ушёл куда-то, но я стесняюсь спросить.
— Садись к столу, сейчас сам придет, корову он доит, — словно угадав мои мысли, говорит тётя Маша.
— Иван Семёнович — корову? — широко раскрываю я глаза от удивления.
— А что? — смеётся она. — Наша Малинка меня и близко не подпустит, к одним рукам привыкла. Я как-то в больницу попала, долго пролежала. Самому и пришлось её раздаивать. С тех пор он у меня главный дояр.
Глаза женщины улыбаются, и я вдруг замечаю, что она вовсе не старая, какой казалась мне в санатории, всегда в тёмно-синем халате, в платке, со шваброй или метлой. Сейчас на ней цветное платье, волосы собраны на затылке и заколоты гребёнкой. И избушка у них нарядная, половики яркие, весёлые, занавесочки вышитые, кровать высокая с тремя подушками, одна из которых стоит на двух лежащих и накрыта кружевной накидкой. Радиоприёмник на стене над комодом едва слышно бубнит что-то, а рядом, на стене же, собранные в одной большой рамке фотографии.
— Можно посмотреть? — спрашиваю я и тихонько подхожу к ним.
— Это мы на пару с самим, молодые, только поженились, — показывает на фотокарточки тётя Маша. — Это вот мама моя, видишь, какая фотка старая, жёлтая вся. Это брат мой, на фронте погиб… Это сын наш Вася, он в Заполярье живёт, работает там. Это он на флоте когда служил. А тут он уже с женой, с внуками… Внуки-то теперь большие уж, как ты, поди, а тут карапузы совсем. Летом приедут на каникулы…
Хлопнула дверь в избу, Иван Семёнович вернулся с подойником:
— Запускается Малинка, всего-то литра два надоила. Ну да гостью напоить хватит. — Он весело подмигивает мне.
Едим домашние ароматные щи, я уж и забыла с этой больничной едой вкус домашней стряпни. В нашей столовой всё какое-то пресное, пустое. Я выпиваю ещё две кружки парного молока с хлебом, и после сытного ужина меня неудержимо начинает клонить в сон. Мне уже кажется, что я дома, и лицо тёти Маши на мгновение становится лицом моей бабушки.
— Красавица-то наша никак спит? — усмехается Иван Семёнович.
Я пытаюсь стряхнуть с себя сонливость, но хозяйка велит мне лезть на печку и спать сладко-сладко.
Я начинаю раздеваться и только тут замечаю, что до сих пор в школьной форме, при пионерском галстуке. Забираюсь на печь, меня укрывают, и уже засыпая, я припоминаю все неприятности, произошедшие со мной за день. Становится тоскливо, пара слезинок скатывается из-под закрытых век на подушку, я шмыгаю носом и вздыхаю, наверное, так же тяжело и громко, как корова Малинка в своём холодном хлеву, где закуржавели стены, оттаивающие после морозов.
Посреди ночи я просыпаюсь от какой-то неясной тревоги. Слышится негромкий храп, в избе темно, но когда глаза привыкают, я различаю робкий свет, осторожно выглядываю из-за печной трубы и вижу тётю Машу, которая стоит на коленях рядом с комодом. На нём, перед небольшой иконой, горит тоненькая свечка. Тётя Маша шепчет что-то очень тихо, часто крестится и иногда склоняется к полу в поклоне. Я хорошо помню, что ни иконы, ни свечки до этого на комоде не было. Мне становится совсем жутко, и мелкая дрожь пробивает всё тело.
Видимо, почувствовав мой взгляд, женщина оглядывается, смотрит чуть растерянно, а потом тихо зовёт меня к себе. Не чуя под собой ног, я медленно сползаю с печи и подхожу к ней.
— Ты испугалась чего? Или на двор захотела? — спрашивает она шёпотом.
— Нет, — тоже шёпотом отвечаю я. — Это вы зачем? — показываю глазами на икону.
— Здоровья у Бога прошу для всех родных…
— Так ведь его же нет? — неуверенно перебиваю я.
Тётя Маша теряется, не зная, что мне ответить, с трудом поднимается с затекших колен:
— Кто ж знает-то…
— Нам в школе всё время говорят.
— И они не знают… Бабушка твоя разве не молится никогда?
— Бабушка моя завучем в школе работает, — гордо отвечаю я, — у неё в кабинете портрет Ленина висит, и дома тоже.
Тётя Маша смотрит на меня грустно:
— Ты не говори никому, ладно? Чего я, старая, глупая, неграмотная почти… Мой-то тоже ругает меня когда… — Она мелко крестится, шепчет: — Господи, спаси и помилуй. — Гасит пальцами свечу и включает ночничок. Снова крестится и прячет икону в ящик комода под одежду. Я отчего-то опять начинаю дрожать. — Попить хочешь? — чуть заискивающе спрашивает тётя Маша. — А то вон на ведро сходи, да ложись спи спокойно дальше, до утра ещё долго, ночь-полночь…
После этого я не сразу засыпаю. Сначала мне хочется прямо сейчас сбежать обратно в санаторий, потому что очень страшно, потом я успокаиваюсь немного, думаю, что и вправду тётя Маша неграмотная, поэтому верит в Бога. А в общем она очень хорошая и добрая женщина. Я, конечно, никому не выдам её тайны, но принимаю решение больше сюда в гости не ходить.
***
Крысы совсем обнаглели, скребутся уже и днём, когда мы делаем уроки. Бесстрашная Сонька снова устраивает охоту на них, кладёт к норе засохший кусочек хлеба и терпеливо стоит около, ждёт, когда высунется серая мордочка. Полено потяжелее у неё наготове. Обалдевшая от аппетитного запаха крыса забывает об осторожности и выползает полностью, меткий Сонькин бросок оглушает её. Юная охотница восторженно вскрикивает и тащит обвисшую тушку за хвост, показать нам. Мы визжим на всё двухэтажное здание.
— Да она же дохлая! Чего боитесь?!
Но в этот момент крыса вдруг оживает, непонятным образом выворачивается и кусает Соньку за палец, от неожиданности та выпускает её, и, перепуганная не меньше нашего, крыса мечется по комнате в поисках спасительной норы.
Я на грани обморока. Тонька и Валя, стоя на стульях, кидают в крысу валенками, не попадают, конечно, а Сонька хохочет, не обращая внимания на свой окровавленный палец.
— А вдруг она заразная? — обеспокоенно говорит Валя, когда всё стихает. — Тебе надо срочно делать укол от столбняка.
— Ерунда какая, — отмахивается Сонька и слизывает кровь с пальца.
— Чокнутая! — вскрикиваем мы
