в один голос. — Быстро к медсестре иди!
— Не пойду! — настораживается та. — Само заживёт.
— Тебе говорят — заражение может быть!
— Не пойду! — чуть не ревёт Сонька. — Она йодом мазать будет, а я йоду боюсь, он щиплется!
Тащим упирающуюся подружку к медсестре. Сонька всерьёз умоляет её отпустить, но врачиха, узнав, что случилось, начинает её стращать:
— Если укол не сделать, случится столбняк, и будешь стоять, как дерево! А Новый год скоро. Все конфеты лопать будут, а ты только смотреть на них! Обидно? Обидно.
Сонька зажмуривается и сжимает губы, когда медсестра делает ей укол, а потом обрабатывает укус йодом и бинтует палец. Перетерпев боль, девчонка открывает глаза, подмигивает нам и шепчет:
— И не больно совсем. Терпеть можно!
— А ты, оказывается, трусиха! — шепчем мы ей в ответ.
— Не-ет, — тянет она, — я ничего не боюсь. Теперь и йода не боюсь. Меня никогда им не мазали, говорили, что щиплется. А он почти и не щиплется, чуть-чуть только.
Соньке после укола надо полежать. Валя читает нам вслух биологию, у них по программе кровообращение птиц. Это очень нудно и неинтересно, только зубрёжкой можно взять, откуда и куда что вытекает и втекает, куда несёт кислород и где он вдруг превращается в углекислый газ, да ещё всякие питательные вещества, камеры сердца, желудочки и прочая дребедень.
— Зачем только в природе существуют всякие противные животные? — задумчиво спрашиваю я. — Всякие пауки и змеи, крысы и мыши, ещё и лягушки, и крокодилы. Кошмар! Как бы без них было хорошо.
— Пауки ловят мух, — резонно замечает Валя.
— Мухи тоже противные, но пауки — хуже, — не соглашаюсь я. — А кого ловят крысы?
— Их самих ловят. Лягушек едят цапли… Все зачем-то нужны.
И тут я решаюсь спросить девчонок о том, что мучает меня много дней:
— А вот некоторые люди считают, что всё существующее на земле, все растения и животных, и человека, конечно, создал Бог.
— Так ведь Бога же нет! — восклицает Тонька.
— Но ведь откуда-то взялся первый цветок, и первая муха, и первый человек. Как он родился? Ведь если он самый-самый первый, значит, до него никого не было, у него не может быть ни мамы, ни папы, а это невозможно.
Подружки тоже задумываются.
— У меня была прабабушка, старенькая совсем, — очень тихо рассказывает Валя, — она тоже говорила, что все к Богу придём. От него ушли, к нему и вернёмся. Говорила, что все мы от одного отца и матери — от Адама и Евы, поэтому мы все братья и сестры, а, значит, все родные и подлости друг другу совершать не имеем права.
— Какие же мы сёстры? — смеется Тонька. — Сонька вон чёрная, как уголь, Таня — беленькая, ты, Валя, ни то, ни сё, серая какая-то…
— Русая я, — чуть обиженно вставляет та.
— Ладно, русая, — миролюбиво откликается Тонька. — А я и вовсе — рыжая. Вот так сестрёнки!
— А я вас всех люблю и вправду как сестрёнок, хотя мы все чужие, это почему? — снова говорит Валя.
— Просто мы подружки, живём вместе. По-другому бы, может, и не встретились никогда, и знать бы я не знала, что есть вы на свете.
— Вот и про это прабабушка тоже говорила, что Бог знает, каких людей вместе свести.
— Странно всё это, конечно, — встреваю я, — но уж лучше, чем если бы мы от обезьяны произошли. Обезьяны вон какие глупые.
— Чего головы забивать зря? — подаёт голос Сонька. — Живём, и хорошо, а кто кого родил, какая разница? Читай, Валя.
Валя читает, но я уже слушаю её невнимательно, припоминаю вдруг, хоть и смутно, как лет в пять бабушка, которая мамина мама, возила меня в какую-то глухую церковь. Там было темно и сыро. Попа, в чёрной одежде, старого, с жидкой спутанной бородой, я испугалась. Бабушка раздела меня до сорочки, сунула в руки горящую свечку. Воск с неё капал на пальцы, обжигал их, но выпустить свечку я боялась. Поп хриплым голосом бубнил что-то надо мной, поливал водой, мазал лоб, ладони и колени кисточкой с пахучим маслом, надел на шею алюминиевый крестик.
Когда другая бабушка, которая папина мама, та, которая работает завучем в школе, увидела на мне крестик, возмущению её не было предела. Она заставила тут же снять его с шеи и выбросить. Потом они ругались с той бабушкой, которая плакала и срамила меня за то, что я бросила крестик. Я ничего не понимала и тоже ревела. Но бабушка, которая мамина мама, уже умерла. И больше никто никогда не разговаривал со мной о Боге, не возил в церковь, и крестик я с тех пор не ношу.
Ночью, ни с того ни с сего, Тонька вскакивает с кровати, зажигает свет. Мы недовольно просыпаемся.
— Смотрите, смотрите! — со страхом говорит она и показывает на свою постель. Сперва мы ничего не можем понять, но потом видим ровную круглую дырку на том месте, где лежала подушка. — Это я вчера утром из столовой кусочек колбасного сыра принесла, спрятала, — сознаётся Тонька.
— Опять втихаря съесть хотела? — укоряю я её.
— Да ладно уж… — бубнит она. — Уснуть не могу, думаю — поем, руку-то сую, а там..!
— Опять эти крысы. Да ровненько выели-то как! И в матрасе дыра, смотрите. Я теперь вообще спать не буду! — жужжим мы наперебой. — Кошку бы нам сюда.
— Какая кошка, — грустно возражает Валя, — я сразу задыхаться начну.
— А так как жить? — возмущению моему нет предела.
На следующий день Иван Семёнович принёс две крысоловки, поставил их в углы. Ни одна крыса туда так и не попалась, но ходить они стали осторожнее и реже, хотя, может, нам и показалось.
***
Ждали-ждали мы Новый год, а вот он и пришёл. Валяемся на кроватях и сравниваем подарки, которые нам раздали за завтраком. Они совсем одинаковые. У всех по маленькой пачке печенья, по два яблока, по шоколадке и куча разных конфет: и леденцов, и карамелей, и батончиков! А у Соньки оказалось на две конфеты меньше, чем у остальных.
— Это ты слопала уже, пока из столовой шла! — хихикаю я.
— Неправда! — обижается она. — Это меня обманули, обсчитали!
— Иди к Геннадию Петровичу, — подкалываю я дальше, — права покачай!
— Да ну тебя!
— Девочки, вы опять ссоритесь, — тихо встревает Валя. — Ей и так обидно, а ты, Таня, ещё насмехаешься.
— И вовсе я не насмехаюсь! Я даже могу ей две свои конфеты отдать.
— А давайте свалим все подарки в кучу! — предлагает Валя. — Я, например, конфеты и вовсе не люблю.
Мы высыпаем сладости из пакетов на одну
