– Ну, рассказывай, что у вас случилось! – требовательно начала Светка, как только они уселись за кухонным столом.
– Ну как что? Человек провинился, я его отчитала, ему не понравилось, и он ушел, – со спокойной улыбкой ответила она.
– Человек провинился в том, что целовался со мной на брудершафт? Выходит, это я виновата? – поджала губы Светка.
– Нет, Светочка, ты ни в чем не виновата. Ни ты, ни Ирка с Юлькой. Виноват только он! – заверила подругу Наташа.
Светка с Диной переглянулись.
– Надеюсь, ты понимаешь, что это несерьезно? – с надеждой спросила Светка.
– Кому как! – пожав плечами, отвечала Наташа.
– То есть, ты хочешь сказать, что поцелуй на брудершафт серьезное основание, чтобы выгнать солидного жениха? – обострила несуразность наказания Дина.
– Именно так! – воскликнула Наташа, начиная раздражаться оттого, что скрывая главную соучастницу, она вынуждена делать из мухи слона, заведомо ставя себя в глупое положение. Получалось, что она и подруги имели в виду разные по тяжести деяния, но одно и то же наказание. Очевидно было и то, что с каким бы художественным жаром она не описывала эти несколько лишних секунд, превращавших невинный ритуал в молчаливый сговор, им не дано было уловить их горбатое значение, как огрубевшим пальцам трещину на лаковой поверхности.
Подруги снова переглянулись.
– Ну, хорошо, и что теперь? – спросила Светка.
– Он не звонит, я тоже не собираюсь. Да к тому же мне теперь все равно!
– Что значит – все равно?
– А то и значит, что очередной кобель мне не нужен! Хватит с меня Мишки!
– Но там, кажется, была другая история… – осторожно напомнила Дина.
– По существу та же! – отрезала Наташа.
– Послушай, подруга, если бы я обижалась на мужа за то, что он пялится на молоденьких девок, я должна была выгнать его через год после свадьбы! – насмешливо проговорила Светка.
– А чего это вы его защищаете?! – возмутилась она. – Я думала, вы меня поймете, а вы!..
– А потому и защищаем, что мы не слепые и кое-что видим, – внушительно заговорила Светка. – Правильно Машка сказала: он с тебя весь вечер глаз не сводил, а ты его за дверь! Очнись, подруга! – пощелкала она пальцами перед Наташиным лицом: – Ты не права!
– Наташенька, может, ты его просто ревнуешь и не хочешь себе в этом признаться? – с надеждой спросила Дина.
– Знаешь что! – с раздражением воскликнула Наташа. – Чтобы ревновать, надо любить, а я его не люблю! Надеюсь, хоть это вам понятно?
Светка поглядела на кошку Катьку, которая в этот момент запрыгнула на соседний стул, и иронически сказала:
– Да, Катька, ну и хозяйка у тебя! Просто отпад!
– В общем, вижу, вы меня не понимаете! – подвела итог Наташа и поджала губы.
– Не понимаем! – обрезала Светка. – А впрочем, для меня главное, что я здесь ни при чем. А дальше делай, как знаешь!
Молча допили чай и встали, чтобы уйти. В прихожей Наташа примирительно сказала:
– Девчонки, оказывается, я его совершенно не знала! Думала, приличный мужчина, а он обычный кобель!
– Слушай, Наташка, говорю тебе в последний раз: все мужики, а мужья особенно – кобели. И наше бабское дело – постараться удержать их на цепи. Каждая старается по-своему. Не хочешь стараться – не обижайся! – не скрывая раздражение, отчеканила Светка.
В пять часов вечера, так и не дождавшись его звонка, она заказала билет на самолет до Екатеринбурга, решив уехать на каникулы к родителям. После чего позвонила Марии и договорилась, что та присмотрит за кошкой. Когда на следующий день Мария пришла за ключами и между делом попыталась замолвить за бедного жениха слово, то в ответ услышала:
– Даже не говори мне о нем!
А как еще прикажете отзываться на имя того, о котором вслед за оскорбленным сердцем третий день твердит взбудораженный рассудок: «Да как он смеет не звонить?!»
Второй день разлуки (разрыва?) начался для него унылыми мыслями о поиске того места, где можно забыть обо всем на свете и куда надо прорываться через утомительные формальности, дорожные тяготы, непонятливость окружающих, сквозь непривычные запахи, слова и звуки, в компании чужих лиц и облаков. И все для того, чтобы добравшись туда, освободить натруженные поклажей руки, скинуть мятую одежду, бросить усталое тело в ближайшее кресло, налить полный стакан виски, выпить и сразу начать думать о ней. Он хотел бы не думать о ней, но не может. Он желал бы ее забыть, но она сильнее его. «Вздорная. Капризная. Недалекая. Неблагодарная. Распущенная. Вульгарная. Расчетливая…» Он ее ненавидит и умоляет оставить его в покое.
Стокгольм? Париж? Бали? Антарктида? Нет, улица Пляжевая в Ушково, за Зеленогорском.
Он позвонил Михалычу, человеку из местных, которого нанял присматривать за домом, и предупредил, что сегодня приедет. Собирался обстоятельно, не торопясь, приглядываясь к вещам, прицениваясь к их компанейским возможностям, отыскивая среди них занятные, способные увлечь и обмануть, как женщина или алкоголь.
Кинул в сумку сборник американского детектива – тут тебе и Рекс Стаут, и Рэймонд Чандлер, и Эд Макбейн; кинул «Женщину французского лейтенанта» – возможно, теперь он что-нибудь в ней поймет; кинул «Долгое падение» Ника Хорнби – может, теперь удастся дочитать. Поводил глазами по полкам и вдруг приметил зажатого в угол Блока: а не взять ли что-нибудь из раннего – туманного, меланхоличного и загадочного? Взял первый том.
Выбрал диски – трио Оскара Питерсона (бедный, неподражаемый Питерсон скончался за неделю до Нового года – какое нелепое совпадение!) с сумасшедшей версией «Сядь в поезд А», взял «Джаз модерн квартет», где они вместе со «Свингл сингерс» страдают благочестием на Вандомской площади и хрустально вальсируют на коньках в центральном парке Нью-Йорка. Не забыл Эррола Гарнера, Майлса Девиса с Херби Хэнкоком и Диззи Гиллеспи с «Дубль сис де Пари». Между прочим, прихватил недавно купленные по ее совету записи фортепьянных пьес Дебюсси. Кроме того, извлек наугад около десятка видеофильмов, к этому присоединил ноутбук, обнял мать, да и был таков.
Купив по дороге продукты, три бутылки «Chivas Rigal» для себя и две бутылки водки для Михалыча, он в три часа дня прибыл на место, где не был уже более трех месяцев. Михалыч, пенсионер и вдовец, встретил его с отцовской приветливостью, пожалел, что хозяин приехал без Ирины, которую он считал его женой, посетовал на нежилой дух в доме и зеленеющую при полном попустительстве зимы территорию, сообщил местные новости, поблагодарил за вовремя переведенные ему на карточку деньги, рассовал по карманам бушлата водку и оставил одного. Он окинул взглядом мерзлую синеву неба и подумал: «Интересно, что она сейчас делает?»
Зима словно спохватилась. Устав от хронического безволия, она в новом году решила быть строгой и, как бывает в таких случаях, начала с крайностей: заморозив землю, забыла про снег. Стеклянная трава с выпученными от холода глазами покрылась серебряной дрожью, и догорающий на самом краю голубого неба небесный камин не в силах был ее согреть. Он втянул морозный воздух со свежими следами заблудившегося духа сгоревших дров, прислушался к одинокой собаке, солирующей на виду у летаргической тишины, подметил на земле возле забора смиренные тени угасающего дня, поднял глаза на высокие сизые ели с красноватыми, в отблесках сонного солнца верхушками, и остро ощутив самопринудительное одиночество, отправился туда, где его ждал земной камин.
Шаг за шагом он обошел все двести пятьдесят квадратных метров полезной двухэтажной площади, делая это с единственной целью – выманить внимание наружу, чтобы не слышать, как оно скулит перед ампутированным органом обожания. Система отопления – устаревшая, скупая на тепло, работала в экономном режиме, и во всех комнатах было достаточно прохладно. Зайдя в спальную, он остановился у кровати, которую они с Ириной за три года расшатали до страстного стона. Бесстыдная наперсница их скрюченных забав, она своим звучным соучастием придавала им возбуждающую публичность. У него было категорическое намерение поменять мебель, чтобы не оскорблять невесту бесстыжим отзвуком былых страстей. Помнится, мечтая об их загородном житье, он представлял, как возбужденные водой и солнцем они придут сюда после жаркого дня и лягут, обнаженные, не заботясь об одеяле, и как прижмутся друг к другу горячей кожей. Представлял их пробуждение в струях утренней прохлады под пение невидимого за зелеными кулисами птичьего хора, и как он подберется к ней и прижмется грудью, животом и ногами к ее спине и ногам, повторив своим телом контуры ее тела и уткнувшись лицом в ее волосы.
«Ну-у!.. – сонным голосом, в котором не будет протеста, произнесет она. – Ну, Дима! Ну, не приставай, противный мальчишка!..»
Он торопливо отвел от кровати взгляд и вышел. Спустившись вниз, он разобрал продукты, а затем, прикладываясь к стакану и прислушиваясь к телевизору, не спеша приготовил обед и также не спеша пообедал.
