Возле сторожки пожарников Романова догнал терапевт Борисонник с аптечкой «первой помощи». Его прислал Батурин.
Трасса уходила в скалы: триста метров едва ли не отвесного подъема по карнизам, расщелинам и уступам. В начале полярки геологи натянули в скалах канаты. По канатной трассе Дудник ушел на Зеленую. Снизу его не было видно. Романов, Борисонник, Остин и Березин трижды кричали. Трижды прокатилось по скалам эхо… замерло в глубине ущелья.
На гору Романов поднялся обессиленный: сказывался недостаток кислорода в воздухе Западного Шпицбергена. Белье прилипало к телу, терло бока, поясницу; горели ноги от щиколоток до колен. Романов понемногу приходил в себя, поджидая Борисонника, Остина и Березина.
Трасса, отмеченная частыми вехами, тянулась по нижнему плато, потом через купол Зеленой — на восточные склоны горы, к поселку ГРП. След Дудника вел влево от трассы. Он уходил по нижнему плато, изрезанному большими и маленькими каньонами.
В километре справа от трассы показалась цепочка лыжников; ведущий на голову возвышался над товарищами; им мог быть лишь один человек на Груманте — заместитель начальника ГРП Игорь Шилков. С геологом встретились на трассе.
Буровой мастер Абубеков, узкоглазый татарин с добрым, смуглым лицом, крепыш, уступил Романову лыжи. И вновь Романов едва успевал за Шилковым. Перед глазами маячила лыжня, то исчезающая на насте, то глубоко врезающаяся в свежие наметы идеально белого снега… Шилков подпрыгнул — остановился между двумя каньонами… смотрел под ноги.
В развороченном снегу, возле тригонометрического столбика, лежали инкрустированная «ижевка»-бескурковка в разобранном виде и плащ, сшитый из плащ-палаток военного времени; помятая у горлышка алюминиевая фляга была надета цепочкой на заостренную конусом маковку столбика.
Вокруг были свежие следы; кто-то в сапогах с кошками вышел из каньона к столбику, ушел в пропасть. Шилков снял лыжи, поправил за плечами скатку тонкого альпинистского каната шагнул к пропасти. Клин плато, на котором стояли, обрезанный со стороны каньона, казалось, висит над головокружительной пустотой фиорда; далеко внизу виднелись миниатюрные с высоты ропаки; за узкой полоской припая уходило вдаль черное поле холодного, поблескивающего под солнцем фиорда. Вокруг все было белое, искрилось, словно солнце рассыпалось — осело огненной пылью на остров. Глаза резало от яркого света… Подошли геологи на лыжах; на верхнем плато показались Остин и Березин, Борисонник с аптечкой.
— Эге-э-ей!.. — зычно крикнул Шилков в пустоту.
Его голос прокатился эхом в глубине скал, умер… потом как бы ожил, но с большей силой, уже глубоко — в груди горы, будто стон. Ноздри Шилкова раздулись.
— Ого-го-го-о-о!.. — крикнул Романов.
Эхо вновь прозвучало дважды; и на этот раз вторично — утробными стонами, из глубины.
— Кажется, отвечает, — сказал Шилков. — Нужно спускаться.
Он сел на снег, принялся привязывать кошки к ботинкам.
По краям клина, нависшего над пропастью, за месяцы полярной ночи нарос снежный козырек. Слева козырек был обломан: рухнул, видимо, давно, — ниже обломка тянулся уступ; снег на уступе был вытоптан. Шилков спустился, протянул Романову руку.
Уступ уходил влево карнизом, шел под многотонный козырек нависающий с каньона. Снег был вытоптан и на карнизе. Виднелись следы крови.
Каньон как бы продолжал свое русло в скалах, уходил круто вниз гигантской зарубиной. Зарубина падала метров на тридцать и раздваивалась вставшей на ее пути вершиной скалы. Вершина была завалена снегом. Обвязавшись канатами, Романов и Шилков пошли на спуск; геологи подтравливали канаты сверху. По стрежню зарубины, забитому лежалым снегом, тянулись следы, оставленные кошками. Следы упирались в завал снега. Спускаться без каната было рискованно.
— Э-э-эй!.. — докатилось откуда-то снизу.
Эхо плеснулось в скалах, ушло в морщинистую грудь горы.
— Сейча-а-ас!.. — крикнул Шилков.
«А-а-ас-ас-ас!..» — полетело в скалах, дробясь, рассыпаясь.
— Подымайся наверх! — крикнул Романов.
«А-а-а-эх-эх-эх!»— побежало по скалам и тут же докатилось снизу:
— Е-е-е… о-о-о… гу-у-у!..
«Огуогу-огу…» — утробно хохотали скалы.
Следы уходили влево, через ответвление зарубины, за выступ соседней скалы.
— Погоди-и-и!.. — крикнул Шилков.
«Иди-иди-иди!..» — передразнили скалы.
Романов почувствовал: если придется когда-либо представить себе тартарары, то он сможет нарисовать в воображении лишь то, что теперь его окружало. Тем более что под ногами, в глубине горы, действительно существовало подземное царство: черные лабиринты горных выработок, угольные лавы с отработанными, забутованными пространствами. Под скальной толщей горы в вечной мерзлоте и теперь работали, точно гномы, люди, добывая огонь, спрятанный в камнях, поблескивающих на дневном свете… Попросту, по-человечески было страшно: крутой высоты, неизвестности, утробного хохота черно-белых скал…
Геологи и шахтеры подтравливали сверху канаты Романова и Шилкова.
Карниз был узкий; слева нависала обледеневшая скала, справа падали вниз выступы скал, прикрытые снегом. Следы шли по карнизу; встречались припорошенные поземкой, затоптанные пятна крови. Романов и Шилков шли по следам. Шли осторожно. Молчали. Канаты тянулись за ними. На закруглении следы расходились: уходили дальше карнизом, спускались вниз. Они пошли по карнизу. Обогнули закругление. Взгляду открылось похожее на гигантскую полубочку русло водопада, омертвевшего в полярную стужу; тени ночи жили в нем. Широко распахнутые объятия водопад открывал фиорду. Основание его далеко внизу шло покатостью, собиралось в воронку, как лейка, уходило в невидимую с карниза пустоту. Каскад скальных выступов, ограничивающий водопад, примыкал к воронке, тоже обрывался… Внизу кто-то крикнул:
— Александр Васильевич!
У основания каскада, возле воронки, стоял Дудник, ссутулившийся; одна рука в кармане лыжных брюк, другая за бортом ватника, застегнутого на все пуговицы; за плечами ружье, за голенищем нож. Дудник смотрел, высоко подняв голову; половина лица, один глаз блестели на солнце.
— Где Афанасьев?! — крикнул Романов и прислонился к обледеневшей скале.
Дудник указал под ноги, в невидимую пустоту:
— Там!..
Постепенно сужаясь, карниз вгрызался в стену водопада: человек по этому врезу мог пролезть лишь на животе, потом вновь выходил из стены, исчезал за выступом. Снег на карнизе был взрыхлен до вреза… до середины вреза.
Романов и Шилков возвратились к вершине каскада. Шилков отдал Романову скатку каната, взялся за его канат, Романов пошел…
Дудник стоял на узкой, покатой площадке; ниже голубела пустота, обрезанная свисающим выступом; на выступе, прикрытом заледеневшим снегом, виднелись дырочки, оставленные кошками. Ропаки у берега были крупнее нежели казались с горы; по взблескам, идущим издали, угадывались мелкие, мягкие волны.
— Где Афанасьев? — спросил Романов, тяжело дыша, укрепившись надежно рядом с Дудником.
Дудник смотрел на Романова; на задубевшем от холода лице с выдвинутым подбородком жили лишь глаза, желтоватые против солнца, в коричневую крапинку.
— Без веревки туда не слезть, — сказал Дудник.
Романов повернулся к пропасти, крикнул:
— Во-о-овка-а-а!..
«О-о-ока-кха-кха-кха!..» — загудело, крякая в утробе мертвого водопада, распахнувшего черные, гигантские крылья над головой. «Ха-ха-ха!..» — побежало, дробясь, рассыпаясь, по изрытой глубокими ранами голой груди горы.
Романов почувствовал взгляд — повернулся: Дудник смотрел в упор, в глаза, от него разило спиртным перегаром.
— Что с Афанасьевым?.. Где он?!
— Оттуда видать, — сказал Дудник, указывая на выступ рукой, не сводя глаз с Романова. — Он не ворушит-ся… Уже минут двадцать не ворушится…
Романов спрыгнул на выступ: правая нога соскользнула — он пошатнулся… Дудник схватил его за канат, придержал…
Водопад уходил вниз отвесной воронкой — метров на десять. Основание воронки упиралось в вислоплечую вершину скалы, заваленную снежным обвалом. На снегу, вклеившись спиной и затылком в снег, лежал Афанасьев, разметав руки, ноги. Романов смотрел, склонясь над пропастью. Глаза Афанасьева были приоткрыты; на лице лежала пороша; черные брови и выбивающиеся из-под лисьей шапки волосы, казалось, поседели наполовину.
— Во-о-овка!..
Глаза Афанасьева раскрылись широко.
— Вовка, мерзавец!..
Теперь Романов уже не слышал, как отвечали скалы, дробя, распыляя в оседающем солнце его крик. К нему возвратились мысли и чувства, которыми он жил в этот памятный день, ему нечего было объяснять — прощать Афанасьеву. Теперь же хотелось немедленно дотянуться руками до парня, вырвать у смерти, трясти, кричать прямо в лицо: спасибо, друг, за письмо, за дневник, за оплеуху, которой не хватало давно, чтоб опомниться.
