Сью Кид - Тайная жизнь пчел

Когда Розалин очнулась ото сна, еще прежде, чем она подняла голову от подушки, я спросила:

— Тебе здесь нравится?

— Думаю, да, — сказала она, силясь принять сидячее положение. — Пока что.

— И мне нравится, — сказала я. — Так что я не хочу, чтобы ты сказала что-нибудь, что может нам все испортить, ладно?

Она нахмурилась и скрестила руки на животе.

— Например?

— Не говори ничего про картинку Черной Марии, что лежит в моей сумке, ладно? И не упоминай мою маму.

Она принялась заплетать распустившиеся косички.

— Чего это вдруг ты решила делать из этого секрет?

У меня не было времени, чтобы раскладывать по полочкам свои причины. Мне хотелось сказать: Потому что я просто хочу побыть нормальной — не беженкой, ищущей свою мать, а обыкновенной девочкой, приехавшей летом погостить в Тибурон, Южная Каролина. Мне нужно время, чтобы завоевать доверие Августы, чтобы она не отослала меня обратно, как только узнает что я натворила. И все это было правдой, но в то же время я понимала, что это не может полностью объяснить, почему мне так не хочется говорить с Августой о своей матери.

Я подошла и стала помогать Розалин заплетать косички, заметив, что мои руки слегка дрожат.

— Просто пообещай мне, что ты ничего не скажешь.

— Это твой секрет, — сказала она. — Делай с ним что хочешь.

На следующее утро я рано проснулась и вышла наружу. Дождь прекратился, и солнце проглядывало сквозь разрывы в облаках.

За медовым домиком во все стороны тянулся сосновый лес. Я насчитала четырнадцать ульев, стоящих вдалеке под деревьями. Они сверкали белизной и казались размером с почтовую марку.

Накануне вечером во время ужина Августа сказала, что у нее двадцать восемь акров земли, которые оставил ей дедушка. Любой человек может затеряться в этаком городке в двадцать восемь акров, тем более девочка, вроде меня.

Свет полился в щель между облаками с красной окантовкой, и я пошла за ним по тропинке, ведущей от медового домика к лесу. Я прошла мимо детской коляски, полной садовых инструментов. Она стояла рядом с грядками, на которых росли помидоры, привязанные к деревянным столбикам обрывками нейлоновых чулок. Вперемежку с помидорами росли оранжевые циннии и бледно-лиловые гладиолусы, склонившиеся к земле.

Сестры любили птиц, это было видно. Там была бетонная купальня для птиц и масса кормушек — выдолбленные тыквы и ряды сосновых шишек, намазанных арахисовым маслом.

Там, где трава уступала лесу, я обнаружила каменную стену, грубо скрепленную цементом. Высотой по колено, но чуть ли не пятидесяти ярдов в длину, она тянулась вдоль участка и внезапно заканчивалась. Было непохоже, что от нее могла быть какая-то польза. Тут я заметила крошечные кусочки сложенной бумаги, засунутые в щели между камнями. Я прошла вдоль всей стенки, и везде было то же самое — сотни кусочков бумаги.

Я вытащила один и развернула, но написанное так расплылось от дождя, что нельзя было ничего разобрать. Я вынула другой. Бирмингем, 15 сентября четыре маленьких ангела мертвы.

Я сложила листок и засунула обратно, чувствуя себя, сделавшей что-то плохое.

Перешагнув через стенку, я пошла по лесу, пробираясь между невысокими папоротниками сине-зеленого цвета, стараясь не повредить узоры, над которыми все утро усердно трудились пауки. Было ощущение, словно мы с Розалин действительно обнаружили Затерянный Город Брильянтов.

Вскоре послышался шум бегущей воды. Услышав этот звук, невозможно не отправиться на поиски его источника. Я углубилась дальше в лес. Растительность стала гуще, цепкий кустарник хватал меня за ноги, но я все же нашла ее — маленькую речку, ненамного больше той, где мы купались с Розалин. Я смотрела на ее течение, на ленивую рябь, время от времени возникающую на поверхности.

Сняв ботинки, я вошла в воду. Илистое дно просачивалось сквозь пальцы ног. Прямо передо мной с камня в воду шлепнулась черепаха, напугав меня до полусмерти. Лучше было не думать, с какими еще существами я могла здесь повстречаться — змеи, лягушки, рыбы, целый речной мир кусачих насекомых. И я не думала.

Когда я надела ботинки и пошла назад, солнце уже светило вовсю, и мне захотелось, чтобы все так навсегда и осталось — ни Т. Рэя, ни мистера Гастона, ни той троицы, которая избила Розалин до потери чувств. Лишь лес, промытый дождем, да восход солнца.

Первая неделя в доме Августы была истинным отдыхом и утешением. Мир время от времени преподносит такие подарки — краткие передышки среди постоянного кошмара. Удар гонга — и боксер идет в свой угол, где некто льет бальзам на его израненную жизнь.

За всю эту неделю никто ни разу не заговорил о моем отце, который, предположительно, погиб под трактором, или о моей неведомой и загадочной тетушке из Виргинии. Календарные сестры нас просто приютили.

Первое, что они сделали, — позаботились об одежде для Розалин. Августа села в свой грузовичок и отправилась прямиком в магазин, где купила для Розалин четыре пары трусов, бледно-голубую ночную сорочку, три балахонистых платья в гавайском стиле и бюстгальтер, в котором можно было таскать булыжники.

— Это не благотворительность, — сказала Розалин, когда Августа выложила все это на кухонный стол. — Я за все расплачусь.

— Вы сможете это отработать, — сказала Августа. Вошла Мая с йодом и ватными тампончиками и начала обрабатывать швы на лбу Розалин.

— Кто-то вас порядком отчебучил, — сказала Мая, а через мгновение она уже пела «О, Сюзанна!» так же неистово, как и накануне.

Июна резко подняла голову, оторвавшись от разглядывания покупок на столе.

— Ты снова поешь эту песню, — сказала она Мае. — Почему бы тебе не извиниться?

Мая уронила свой тампон на стол и вышла из кухни.

Я посмотрела на Розалин, и та пожала плечами. Июне пришлось самой промывать Розалин швы; такое занятие ей не нравилось — я видела это по ее сжатым губам.

Выскользнув из кухни, я пошла искать Маю. Я собиралась ей сказать: Я спою «О, Сюзанна!» вместе с тобой от начала до конца, но ее нигде не было видно.

Именно Мая научила меня медовой песенке:

Мне страшно нравилась наивность этой песенки. Пение позволяло мне вновь почувствовать себя нормальным человеком. Мая пела песенку на кухне, раскатывая тесто или нарезая помидоры, а Августа напевала ее, когда клеила этикетки на банки с медом. Песенка полностью соответствовала жизни в этом доме.