с целью то ли опередить наш рассказ, то ли исправить заминку, вызванную моим смущением. Действительно, хотелось бы знать, Дойл отправил «Пеструю ленту» в «Стрэнд», думая, что я отправил туда же свой «Ужасный конец», или зная, что я его туда не отправил? И на этот вопрос я не находил ответа. Как и м
еста себе от дурных предчувствий и от непонимания, что происходит. Это ожила старая история или зародилась новая? Что бы это ни было, мне почему-то было неприятно и как-то страшновато с этим связываться, так как напоминало прикосновение к отталкивающим предметам, которые при всей их живости трудно признать одушевленными. Меня терзало ужасное ощущение, будто в темном углу зашевелилось нечто жуткое. Нечто чрезвычайно напоминающее Пеструю Ленту. Безобидный с виду клубок размотался, вытянулся в нечто змеевидное и пополз через дырочку по спускающемуся шнурку ко мне, к моей теплой постели. Господи, как я теперь буду спать! Вдруг эта гадина приснится мне!
Я даже подумывал еще раз съездить в Рединг и отыскать Армитеджа, на случай, если он вернулся, чтобы взглянуть на него и справиться, все ли у него в порядке, а заодно, раз уж приехал, поинтересоваться здоровьем тетки Гонории.
Тем временем из Суррея начали поступать новости ничуть не менее странные. Нынешний хозяин Сток-Морана, некто Паппетс, тот самый, которому Элен продала имение, оказался горазд на неожиданные идеи. Первую попытку соорудить из приличного поместья нечто этакое он предпринял еще пару лет назад. В тот раз он решил устроить из гнезда Ройлоттов работный дом наподобие «Степни», для чего с приближением весны взялся свозить в Сток-Моран детей с непростой судьбой – из бедных семей, а также уличных воришек и хулиганов. Узнал я об этом совершенно случайно, так как втайне от Холмса время от времени наводил справки о Сток-Моране, подобно тому как через третьих лиц вызнают о делах давнего знакомого, которому стесняются показаться на глаза. Такой интерес может показаться странным, но после того, как Элен покинула те места, и наша связь прервалась, мне нужен был кто-нибудь, кто пережил вместе со мною те события, и при этом выжил, не исчез из виду и не был склонен насмехаться, как Холмс, над моей сентиментальной привычкой бесконечно перебирать в памяти прошлое. Как ты, читатель, уже понял, единственным, кто отвечал таким требованиям, оставался Сток-Моран. Он сделался для меня кем-то вроде единомышленника, можно сказать, настоящим собратом, чью молчаливую поддержку я ощущал даже на расстоянии. Безмолвный, как и прежде, покинутый теми, с кем он свыкся жить долгими годами, и безропотно принявший новую судьбу из рук неугомонного мистера Паппетса. А тому прямо-таки не сиделось на месте. Он задумал отремонтировать запустевшие и сильно обветшавшие центральную и левую части дома, дабы обновленный Сток-Моран смог вместить достаточное количество воспитанников. По его замыслу восстановлением поместья должны были заниматься те же самые сорванцы, которым предстояло в нем жить. А заодно и расчисткой парка от непроходимых зарослей кустарника. Работа продвигалась медленно, но ожидаемое весеннее потепление отставало даже от ее черепашьего темпа. В конце концов, долгожданная смена сезона привела лишь к тому, что через плохо залатанные дыры в крыше комнаты юных обитателей уже не заносило снегом, а заливало дождем. Отапливать дом, состоящий едва ли не целиком из провалившейся кровли и пустых оконных проемов, мистер Паппетс не видел смысла. Злые языки судачили, что условия жизни в Сток-Моране были таковы, что воспитанников следовало время от времени отпускать на побывку в ближайшие тюрьмы и прочие исправительные учреждения для поправки здоровья. В конце концов, едва только первые робкие побеги проглянули из почвы, пример растительности подхватила и человеческая зелень. Одиночные побеги юной поросли перемежались с массовым исходом. В итоге по-настоящему комфортную погоду мистер Паппетс встретил в полном одиночестве. Полу-запущенный парк все же успел приобрести немного от труда беглецов – хоть и не о таком оживлении мечтал мистер Паппетс: однообразная серая гамма нетронутого кустарника разбавилась торчащими кое-где из земли ярко окрашенными (чтобы не потерялись, так придумал мистер Паппетс) черенками лопат, тяпок и грабель. Отступничество молодежи, ее неспособность воспринять высокий смысл его начинаний, привело мистера Паппетса в такой ступор, что он побросал все как есть, включая тяпки, и вернулся туда, откуда прибыл (кажется, это был Лондон).
Предоставленный самому себе Сток-Моран подобно человеку, о котором позабыли друзья и родные, замкнулся наглухо в забвении и хандре и медленно опускался на самое дно жизни, хирея от болезней и беспросветности одиночества.
Все изменилось опять же весной, только уже нынешней. Стремительно, как и полагается в это чудесное и непостижимое время года. Всякое возрождение начинается с возрождения интереса. Благодаря «Пестрой ленте», и поднятой вокруг нее газетной шумихе, старина Сток-Моран оказался интересен едва ли не всей Англии. Целые потоки паломников от самоучек, мнящих себя детективами, до обычных зевак и любителей готических романов с романтическим подтекстом и таинственными смертями, хлынули подобно весенним ручьям в поместье Ройлоттов.
Там они разбились на группы или, будет правильнее сказать, секты, ибо в основе их интереса безусловно лежит нездоровая привязанность к тому или иному герою «Пестрой ленты». Секта юношей хрупкого вида и с нежно розовыми щеками предается горести по безвременно усопшей Джулии Стоунер и декламирует перед окном ее комнаты стихи лирико-упаднического содержания. Это своего рода серенады – посмертные или, наоборот, призывающие покойницу восстать от вечного сна и распахнуть вечно запертые ставни (интересно, если какой-нибудь шутник проделал бы такой фокус, что бы сделалось с теми самыми хрупкими юношами?) Торжество часов предзакатного вечера с юношами сектанты разделяют противоположного толка. Это поклонники доктора Ройлотта, вернее того его демонического и коварного образа, что запечатлен в рассказе, так что их по праву можно отнести к кем-то вроде сатанистов. Их в числе первых изгнали сначала из Сток-Морана, а затем и из Летерхэда причем с привлечением полиции, так как молодчики, начав с театрализованных выходок, затем перешли и вовсе к откровенному хулиганству. Так, они отыскали местного кузнеца и швырнули его в реку, для чего им пришлось волочь несчастного аж двенадцать миль до Кранбериджа, так как выяснилось, что кузнец в Летерхэде имеется, а вот собственной реки (куда якобы доктор Ройлотт, согласно сюжету Дойла, однажды сбросил беднягу аналогичной профессии) нет. Помимо упомянутых сектантов целые толпища зевак, главным образом из Лондона, принялись штурмовать Сток-Моран по всему периметру, но, главным образом, со стороны дороги из Летерхэда. Мистер Паппетс взялся спешно восстанавливать ограду, одновременно с этим просочившихся на территорию изгонял нанятый сторож с собакой, который, как я подозреваю, не отказался бы и от помощи гепарда мистера Дойла, настолько ему пришлось туго. Довольно многочисленная группа наглецов, уподобившись злополучному цыганскому табору из «Пестрой ленты», ухитрилась даже разбить за домом нечто вроде палаточного городка, благодаря чему прошлое и настоящее Сток-Морана оказались связаны еще одной удивительной, почти мистической параллелью. Газеты, чья неуемность наряду с фантазиями Дойла явилась одной из причин этого безобразия, теперь с таким же пылом и удовольствием описывали само безобразие.
Через некоторое время до мистера Паппетса дошло, что он тратит силы на изобретение самой дурацкой вещи на свете – защитного козырька от золотого дождя, проливающегося на приобретенный им «дом с историей». И теперь его работники, прежде гонявшиеся с палками за пришлым людом по всему поместью, заняты тем, что уже без палок сбивают тот же люд в тучные экскурсионные толпы. Ренессанс Сток-Морана состоялся, но какой! Отныне это музей страшных легенд, из тех, что читают детям на ночь, чтобы они не сомкнули глаз до утра, настоящая выставка ужаса и скорби, но главным образом, мрачный театр. Потому что мистер Паппетс нанял актеров на роли доктора Ройлотта, сестер Стоунер и нас с Холмсом, и вот уже вторую неделю это сборище паяцев за деньги развлекает всех желающих своим, так сказать, представлением, составленным из сцен на основе тех эпизодов «Пестрой ленты», что имеют отношение к Сток-Морану, и проходящим в реальных декорациях.
